Страница 13 из 15
Но сейчас он в лохани расслабится, обмотки свои скинет, и тут сразу станет ясно, что он симулянт, так как никакие шишки и порезы не заживают столько времени, сколько он ходит со своими бинтами, как с короной на голове.
Крадусь за ним следом, стараясь ступать бесшумно, хотя доски под ногами предательски поскрипывают, и замираю около тряпичной стены в цветочек, которая отделяет палатку от остального двора.
Ткань тонкая, в мелких розово-голубых цветочках, и сквозь неё пробиваются приглушённые звуки. Тихий плеск воды, довольное кряхтение, которое у Руперта всегда вырывается, когда он погружается в горячую воду, и лёгкий всплеск, будто он нарочно шевелит ногами, чтобы поднять волны.
Как только слышу этот знакомый звук, тут же вламываюсь внутрь, едва сдерживаясь, чтобы не крикнуть: «Это обыск! Всем оставаться на своих местах!» Но сдерживаюсь, потому что не то Руперт от испуга выскочит из лохани и побежит наших работников своим графским достоинством смущать, а мне потом придётся выслушивать их перешёптывания и делать вид, что ничего необычного не происходит.
— Ты что здесь делаешь? — его голос звучит резко и в нём смешались раздражение и волнение, потому что он видимо сам не знает, что сейчас от меня ожидать.
Муженёк встречает меня хмурым недовольным взглядом, в котором есть что-то от запуганного пса, который не знает, то ли я сейчас начну его ругать, то ли смеяться, то ли просто развернусь и уйду, оставив его наедине с его тайнами.
Как я и предполагала, бинты, из которых получился целый тюрбан, лежат рядом на стульчике — аккуратно сложенные, будто он гордится своей изобретательностью.
Вот ведь… симулянт!
— Пришла конфисковать твой символ страданий, Руперт, — хватаю бинты раньше, чем он успевает их перехватить, и сжимаю в руках плотную ткань, которая пахнет крахмалом и чем-то лекарственным, будто он специально капал на них какой-то настойкой, чтобы усилить эффект. — Сожгу их прилюдно в центре двора!
— Ты не посмеешь! — в его голосе столько искреннего ужаса, будто я угрожаю не его бинтам, а его самой жизни.
— А ты отбери! — вызывающе улыбаюсь, чувствуя, как внутри поднимается весёлая, почти детская злость, которая требует действий, движения, игры.
Глупо, конечно, но мы сейчас похожи на детей, не поделивших игрушку: он — на упрямого мальчишку, который ни за что не отдаст любимую вещь, а я — на дерзкую девчонку, которой важнее доказать свою правоту, чем получить саму вещь.
— Ах ты ведьма! — к моему удивлению, мой муженёк вскакивает из воды, разбрасывая брызги и пену, и… радует меня демонстрацией графского достоинства, и я бы даже сказала, аристократической выправки, с которой стекают мыльные пузыри!
Вода струится по его коже, подчёркивая рельеф мышц, и в этот момент я вдруг понимаю, что никогда не смотрела на него просто как на мужчину, а не как на мужа, не как на проблему, не как на источник бесконечных хлопот.
Да, муж-то у меня оказывается просто золото! Чего это я раньше об этом не подумала?
— Как тебе не стыдно, Руперт! — притворно стыдливо охаю я, без зазрения совести наслаждаясь шикарным видом и позволяя себе эту маленькую слабость — просто полюбоваться тем, кто рядом, без оглядки на долги, сметы и кривые кафельные плитки.
— Я думал, что эта сторона брака для тебя более не интересна, дорогая. Я ошибся? — мой муженёк с залихватской улыбкой выхватывает из моих рук бинты и… зашвыривает их куда подальше, так что они летят через всю палатку и падают в угол, за корзину с полотенцами, будто он хочет навсегда избавиться от этой маски.
— Очень сильно ошибся, Руперт. Ты даже не представляешь как! — отвечаю я, и в моих словах столько искренности, что даже мне самой становится немного не по себе. А вдруг он поймёт, что за этой бравадой прячется настоящая тоска по чему-то простому, тёплому, живому.
— В таком случае тебе тоже стоит принять ванну, дорогая, — Руперт подхватывает меня на руки, не давая времени на возражения, и бросает в лохань, залезая за мной следом. Вода вздымается волной, пена летит во все стороны, оседает на волосах, на ресницах, на коже, и я отплёвываюсь от неё, чувствуя, как смех рвётся изнутри, смешиваясь с возмущением.
— Ты что творишь? Ах ты обормот без обмоток! — кричу я, но в голосе уже нет злости, только весёлое отчаяние, потому что сопротивляться этому напору невозможно, да и не хочется.
— Только твой обормот, ведьма, только твой! — его губы накрывают мои, и я забываю все свои возмущения, все планы на день, все сметы, списки и сроки.
Мысли о ремонте усадьбы вылетают прочь, растворяются в тёплой воде, в пене, в этом неожиданном, почти забытом чувстве близости.
И на секунду мне кажется, что, может быть, у нас и правда есть шанс на лучшее — не на идеальную усадьбу с ровным кафелем, а на что-то гораздо более важное. На дом, где можно смеяться, ссориться, мириться и просто быть рядом, даже если вокруг всё ещё не достроено, не покрашено и не приведено в порядок.