Страница 49 из 79
Шаповалов стянул перчатки, бросил их в лоток и повёл плечами, разгоняя восемь часов неподвижного стояния. К столу он повернулся уже обычным, будничным заведующим хирургией:
— Разбор операции завтра в десять, явка бригады обязательна, материалы готовлю сам. А сейчас всем, кто не на вахте, отдыхать. Это, как выражается один мой коллега, пункт протокола.
— Спасибо, бригада, — сказал я, больше ничего говорить не стал, за меня всё сказали два ровных ритма на мониторах.
Из-под хирургической рубашки я вытянул шнурок, снял с него обручальное кольцо и вернул на безымянный палец. Металл был тёплым, за восемь часов у моей груди он прогрелся насквозь.
Я стоял у этих мониторов и смотрел на две кривые.
Ритм Ники шёл ровно, семьдесят восемь, синусовый, её собственный. Ритм сына шёл тоже ровно, сто сорок, чистый, без груза. Две жизни, которые утром лежали на одном столе под одним ножом, дышали теперь каждая в своём коридоре, и оба коридора были зелёными.
К подоконнику я подошёл, стянув маску, и слов у меня было приготовлено много, а вышло два:
— Спасибо, боец.
Фырк лежал на подоконнике пластом, без сил, распластав хвост. Но глаз он приоткрыл, и в глазу стоял прежний Фырк.
Я осторожно, одним пальцем, погладил его по спине, между сложенными крыльями. За два года я не позволял себе этого ни разу, субординация у нас с ним была строже армейской, Фырк стерпел, не открывая второго глаза, что было красноречивее любых благодарностей с обеих сторон.
— Сочтёмся, двуногий, — проскрипел он, — с тебя много гречки. Вагон.
— Вагон так вагон, — согласился я, — как ты?
— Пуст. Триста лет копил, ушло за час, и знаешь что? Ни одного ореха не жалко. Мальчишке скажешь потом, когда подрастёт, пусть только попробует вырасти неблагодарным, я ему лично… — он зевнул во всю пасть, качнулся на лапах. — Ладно. Отдышусь и полечу к Вратам, у меня там свидание с одной чешуйчатой мордой, я ему таких слов приготовил, что Устав покраснеет…
Он осёкся на полуслове.
Тело его поднялось с подоконника рывком, на все четыре лапы, шерсть встала дыбом от загривка до хвоста, глаза залило белым, без зрачка, без радужки, светящейся белизной, которой я не видел у него никогда.
— Двуногий, — сказал Фырк. — У Врат что-то происходит. Айла не долетела.