Страница 38 из 79
— Точка вторая, экстубация. Выход из наркоза на её почках, те же качели, что при сегодняшнем пробуждении, только после многочасовой операции. Схема ступенями, магнезия фоном, Лена у изголовья до полного пробуждения. Прогнали. Готов.
— Принято. Перекличка, — сказал я, — по кругу, каждый свою зону, вслух.
— Ведущий хирург, — Шаповалов сидел напротив меня, — стою у стола вторыми руками. Решающий голос по протоколу, пункт подписан.
— Наркоз обоих, — сказал Артём, — мать веду по среднему давлению, коридор сто десять, сто тридцать. Плоду своя анальгезия и своя релаксация, ввожу внутримышечно под ультразвуком до первого разреза по его коже. Мониторинг раздельный.
— Ассистенция и инструмент, — сказал Семён, — окно гистеротомии четыре сантиметра, держу края и среду. Раскладка проверена трижды, последний раз час назад.
— Лаборатория и кровь, — сказала Зиновьева, — банк в двойном объёме, совместимость подтверждена дважды. Экспресс-анализатор с ночи стоит у дверей оперблока, газы и электролиты буду выдавать за девяносто секунд. Дежурю сама.
— Реанимация, — Тарасов щёлкнул колпачком, — койка под парами, аппаратура проверена лично, дважды. Принимаю после стола, вахта моя.
За Лену её зону назвал я сам. Биокинез, изголовье, русло по первому знаку. Она спала в ординаторской по моему приказу, весь её расход начинался завтра в девять.
Гольдман дождался конца круга и подал голос из своего угла:
— Напомню про второй контур по матери, Илья Григорьевич. Моё место рядом с Артёмом, мы уговаривались.
— Ваше место за стеклом, Филипп Самуилович, — сказал я, — вымытым и в полной готовности. Понадобится второй контур, войдёте. А до того мне нужен человек, который видит всё поле сразу и не занят ни одной парой рук. Во всём этом здании такой человек один, это вы.
Гольдман посмотрел на меня, взвесил услышанное и наклонил голову.
— Ловко упаковано, голубчик. За стеклом так за стеклом. Но мытым я буду с восьми утра, и халат мне приготовьте.
— Приготовят. Итого, — я закрыл папку с протоколом. — Операция подтверждена. Девять ноль-ноль, подача в восемь сорок. Машина собрана, каждый винт на месте. Теперь всем спать, это не пожелание, это пункт протокола, нарушителей завтра к столу не допущу. Встречаемся в восемь.
Расходились молча, забирая свои листы. Коровин, весь вечер простоявший у двери со своими термосами, на выходе вручил каждому по бутерброду, завёрнутому в салфетку, спорить с ним не стал никто, включая Гольдмана.
Я выходил последним и свет в штабе погасил сам.
Домой заехал в час ночи, на сорок минут — душ, чистое, выезд.
Дом был тёмный. Купол над ним я проверил от калитки, поднял астральное зрение, повёл по всей дуге, от забора до забора. Целый, без единой прорехи. Я вошёл, не стал включать свет в прихожей, дом я знал на ощупь.
Я принял горячий душ, взял свежее белье.
В доме стояла тишина, которой я не слышал в нём ни разу. Дом без Ники ощущался по-другому, точнее, никак, холодильник, часы на кухне, река за окнами, и всё. Четыре месяца я приходил сюда на готовое тепло и, как выяснилось, ни разу не спросил себя, из чего оно сделано.
Мимо детской я хотел пройти не глядя. Не получилось.
Дверь была приоткрыта, как её оставила Ника неделю назад. Я остановился в проёме. Свет ложился полосой поперёк комнаты, жирафы шли по стенам ровными рядами, сорок два. Кроватка стояла собранная, с подтянутым бортиком, над ней висел Пятнистый со своими густыми пятнами. На комоде лежала стопка распашонок, сложенных по никиной системе, которую я так и не разгадал.
Комната была готова целиком. Завтра решалось, войдёт ли в неё кто-нибудь, кроме меня.
Я стоял в проёме, наверное, минуту. Потом закрыл дверь до прежней щели, миллиметр в миллиметр, как было.
Фырк молчал весь заезд. Он прошёл со мной по дому тенью, посидел на бортике ванны, пока я мылся, и не сказал ни слова. Заговорил он на крыльце, когда я запирал дверь.
— Двуногий. Мы привезём их домой. Обоих. Я это знаю так же точно, как знаю, где у тебя аорта.
— Принято, боец, — сказал я.
Больше мы не говорили. Я сел за руль и уехал к Центру, купол в зеркале заднего вида ничем не отсвечивал, для обычных глаз его не существовало.
Хорста вышла из тёмных архивов на исходе той же ночи, Ррык понял всё по её ходу, такой скорости он за ней не знал.
— Первое тысячелетие прочитано, — сказала она без предисловий. — Слушайте оба, излагаю коротко. Угасания шли и до Пакта, задолго до него. Редкими цепочками, по трое, по пятеро, между цепочками столетия тишины. Я сверила каждую цепочку с реестрами присутствия, в какой земле, в каком пределе астрала в те самые сроки нёс службу Обвинитель, — она подняла голову. — Каждая цепочка ложится на его маршруты. Без единого исключения, куница. Тысяча лет, и ни одного исключения.
Ррык почувствовал, как у него поднимается шерсть на загривке. За восемьсот лет службы он слышал разные доклады.
— Это доказательство, — сказал он.
— Для нас троих, — отозвался Альдо из своей тени, — для Совета это совпадение, объяснимое службой. Он скажет с арены, я служил там, где угасали, потому что угасания и есть моя служба, где беда, туда шлют Обвинителя. И арена ему поверит, потому что это правда. Нам не хватает двух вещей. Способа, как он это делает. Или свидетеля, того, кто видел сам.
— Тогда я возвращаюсь к свиткам, — сказала Хорста, — впереди ещё три тысячелетия, и где-то в них лежит либо способ, либо свидетель. Старшие писали о своих уходах подробно, я найду.
Договорить им не дали.
Привязь ударила по всем троим разом, глашатая, тем самым голосом, что звучит в середине головы:
«Во исполнение решения Совета, по вновь открывшимся обстоятельствам расследования. Дознание первой очереди объявляется немедленным. Шипе, целительнице, Айле, дворцовой, Ворону, вольному, явиться к Вратам до истечения этой ночи. Неявка в срок означает статус нарушителя Устава со всеми следствиями».
Голос смолк. Ррык стоял, пересчитывая имена, их было три.
— Стража он не назвал, — тихо сказал Альдо, — пока не назвал. Следующим словом он может вызвать и его, право у него есть, и лекарь будет знать это каждым часом своей операции.
— Это не дознание, — сказал Ррык. Голос его шёл низко, из самой груди. — Забрать у воюющего охрану в ночь перед боем. У такого хода есть имя, куница, и оно не из Устава.