Страница 37 из 79
Она перевела взгляд на потолок и лежала так, наверное, полминуты. Кривая на мониторе шла ровно, Ленины ладони лежали на её груди неподвижно. Я держал её руку и молчал, потому что сказал всё, а торопить человека на таком перекрёстке не имеет права никто, включая мужа.
Губы дрогнули и пошли снова.
«Дай лист».
Я кивнул за стекло. Кобрук передала папку из-за стекла, сестра подкатила столик, закрепила на планшете бланк согласия и вложила ручку. Всё это было отрепетировано днём, по протоколу, и заняло секунд двадцать.
Сначала Ника назвала выбор. Губами, по слогам, глядя мне в глаза, и каждое слово я повторял вслух, потому что эти слова шли в документ.
«Третий. Оперируй. Обоих».
— Ты выбираешь третий путь. Внутриутробную операцию. Подтверди. Один раз — да.
Одно моргание. Спокойное, без паузы, всё раздумье она уже закончила.
Она говорила дальше, а я читал по губам.
«Я со скорой. Пациенту выбрала бы тот же шанс».
— Понял тебя, дорогая, — сказал я.
Сестра поднесла планшет, придержала её запястье. Ника взяла ручку, подержала, примеряясь к ослабевшим за четверо суток пальцам, и вдруг остановилась. Она опустила её на бланк. Губы пошли снова, медленно, с нажимом на каждый слог.
«Оперировать будешь ты!»
Я посмотрел на неё. В её глазах было всё, что она думала о формулировках, ведущих хирургах по бумагам и о том, кому она доверяет нашего сына. Никому другому. Спорить с этим взглядом я не стал бы и в лучшие её дни.
Строку особых условий я заполнил её словами, буква в букву, и развернул планшет к ней. Она прочла. Одно моргание.
Потом она поставила подпись. Рука шла слабо, сестра держала запястье, но росчерк лёг настоящий, тот же, что годами ложился в карты вызовов. Кобрук приняла бланк, проверила каждую строку и молча убрала в папку, кивнув Нике.
— Полминуты у нас есть, — сказал я. — Наши.
Ника улыбнулась, насколько позволяла трубка, глазами и уголками губ. Её прохладная, легкая ладонь выскользнула из моей и легла мне на щёку, я накрыл её своей и держал. Губы шевельнулись последний раз.
«Бортик проверь. Расшатается без меня».
— Проверю. Все восемь винтов.
Она моргнула один раз, для порядка, и перевела взгляд на Артёма за стеклом, потом обратно на меня. Пора. Я кивнул через плечо, не отпуская её ладони.
Седация пошла в вену. Ника уходила в сон, не отрывая от меня глаз, я смотрел в них до конца, пока веки спокойно не закрылись. Мониторы выровнялись один за другим, дыхательная кривая вернулась к машинному рисунку, Лена сняла ладони с её груди, распрямила пальцы, затёкшие за сорок минут.
Окно закрылось.
Выбор был сделан.
В кабинете главного врача горела одна настольная лампа, комната от этого казалась меньше дневной.
Кобрук сидела за столом, Шаповалов стоял у окна, спиной к тёмному стеклу. Они ждали меня. На столе не лежало ни одной посторонней бумаги, только чистый лист итогового протокола.
Я открыл перед Кобрук папку с согласием.
— Подписано. Она хочет чтобы оперировал я. И я готов.
— Погоди с готовностью, — сказала Кобрук, — Дело не в бумагах, Илья. Приказ выйдет под мою ответственность, ведущим встанет Игорь Степанович, желание Ники я оформлю так, что ни один юрист Гильдии не найдёт, за что зацепиться. Это моя работа, я её сделаю. Сядь, пожалуйста.
Я сел. Кобрук посмотрела на меня в упор, без жалости и пощады.
— Вопрос у нас с Игорем Степановичем один на двоих. Ты уверен, что примешь нужное решение в нужный момент?
— А я спрошу грубее, — Шаповалов отошёл от окна и встал напротив меня. — Стол. Идёт срыв. Кровит так, что выбор остаётся один из двух, спасаешь её, теряешь его, спасаешь его, теряешь её. На решение у тебя три секунды. Чью жизнь ты выберешь, Илья?
Вопрос лёг между нами, и торопиться с ответом я не стал. Над ним я просидел все эти ночи, среди атласов и листов протокола. Ответ был готов давно, выношенный, взвешенный на обеих руках.
— Честный ответ такой. Я не знаю, — выдохнул я, — муж во мне выберет её. Кого выберет отец, я узнаю только в ту секунду, и проверять это на столе я не, имею права. Раз я не знаю этого о себе, значит, в ту секунду решать должен не я. Поэтому вносим в протокол отдельным пунктом. Право решающего голоса на столе принадлежит ведущему хирургу. Если Игорь Степанович говорит «стоп», я останавливаюсь. Если говорит «родоразрешение», я подчиняюсь и родоразрешаю. Без оговорок, обсуждения и второго мнения. Это моё условие и я прошу записать его письменно.
Кобрук перевела взгляд с меня на Шаповалова.
В самом начале он уже прикрывал меня. Его фамилия стояла на операции, которую выполнял я. История повторяется. Только теперь она куда серьезнее и опаснее.
Шаповалов молчал. Он стоял напротив, сцепив руки за спиной. Ни разу за все годы ему не предлагали письменного права остановить руку собственного ученика над его же семьёй.
— Принял, — сказал он наконец, стиснув зубы. Он понимал какую ответственность берет на себя. И также понимал, что другого выхода у нас не было. — Формулировку давай мою. «Решающий голос по ходу операции принадлежит ведущему хирургу Шаповалову И. С. Команды „стоп“ и „родоразрешение“ исполняются оперирующим немедленно и без обсуждения». Пиши, Анна Витальевна. И знай, лекарь, одно. Тридцать лет я подписываю всякие операционные протоколы. Этот пункт подписываю впервые и сделаю всё, чтобы он остался чернилами на бумаге.
— Для того и пишем, — сказал я.
Кобрук заполняла протокол сама, от руки, разборчивым почерком старой школы. Дописав, она развернула лист к нам и добавила от себя:
— В обзорной завтра буду я. От первой минуты до последней, не отходя от стекла. Если понадобится административное решение любого масштаба, оно будет принято сразу, я беру это на себя. Подписывайте.
Я расписался первым. За мной, Шаповалов. Последней подписала Кобрук и придавила лист печатью.
— Всё, — сказала она. — Иди собирай свою машину, Илья. И постарайся хоть пару часов поспать.
К полуночи штаб собрался в последний раз, поверх рабочих листов лежал секундомер Артёма.
— Прогоняем финальную, — Артём щёлкнул кнопкой, — две критические точки, называю обе. Точка первая, вскрытие матки. Токолиз расслабляет не только матку, на фоне кровопотери из краёв разреза давление у неё поедет вниз. Моё окно реакции сорок секунд, вазопрессор титрован заранее, объём висит на второй линии, включаю, не дожидаясь команды. Прогнали днём дважды, укладываюсь в двадцать пять секунд.
Он щёлкнул секундомером ещё раз.