Лекарь Империи 25

Глава 8

Из архива я вышел в четыре утра, во двор, холод был правильным решением, после сургуча и старой бумаги лёгким требовалось что-то чистое.

Двор Центра был тёмный. Самое холодное время, час до рассвета, снег скрипел под ногами. Фырк сидел у меня на плече и молчал.

Ррык вышел из тени здания. Огромный лев прошёл по снегу, не оставляя следов, остановился в трёх шагах и наклонил голову.

— Прости, лекарь, что без предупреждения. Новость не терпит. Я из Москвы, напрямую, и лучше ты услышишь её от меня, чем из привязи без толкования.

— Говори.

— Указ Обвинителя, по чрезвычайным полномочиям, оглашён этой полночью всем духам. Передаю дословно, — голос Ррыка встал на казённый лад, чеканя чужие слова: — «Все духи, связанным со смертными, обязаны явиться для дознания к Вратам. Срок явки, семь ночей с этого часа. Список первой очереди, Шипа, целительница. Айла, придворная. Ворон, вольный. Фырк, страж дома Лукумона. Не явившиеся в срок получают статус нарушителей Устава со всеми следствиями, до распыления включительно».

Фырк не шевельнулся.

— Толкование, — сказал Ррык. Он смотрел мне в глаза. — Это не бюрократия, лекарь. Они станут заложниками. Он бьёт точно, как бьёшь ты. У тебя забирают духов ровно под те ночи, когда ты будешь резать. Он оставляет тебя слепым.

Я стоял и складывал. Ответ у хирурга положено искать сразу, и первый ответ лежал на поверхности.

— Фырк остаётся под куполом, — сказал я. — Дом закрыт артефактом. Туда Змей не войдёт.

Разбивали они меня по очереди, пункт за пунктом.

— Пространство, — сказал Ррык. — Купол стоит над домом. Операционная, здесь, в Центре. Спрячешь стража под куполом, получишь стража в трёх километрах от стола в ту минуту, когда он будет нужен тебе рядом.

— Время, — сказал тихо Фырк. — Купол не отменяет срок, двуногий. После седьмой ночи я нарушитель. Навсегда. Купол станет мне тюрьмой пожизненно, шаг за черту и я вне закона в обоих мирах.

— Тактика, — продолжил Ррык. — Ему не нужно пробивать купол. Он бессмертен и терпелив, лекарь, ты видел, как он ждёт. Он ляжет кольцами за золотой чертой, у реки, и будет лежать. Год. Десять лет. Ему всё равно.

— И политика, — закончил Фырк. — Представь его на Совете, «Духи Лукумона прячутся от правосудия». Лучшего подарка ему не сделать. Пакт о нас порвут официально.

Молчание повисло во дворе. Из пасти Ррыка, клубами шёл пар, лев смотрел на жёлтые окна реанимации.

— Опротестовать нельзя, — добавил Ррык, упреждая вопрос, которого я не задал. — Мы смотрели втроём, с Альдо и со старейшей. Процедура чистая, Совет сам дал ему это право, любой протест сейчас разобьётся о параграфы, а протестующий уйдёт в списки следующей очереди. По этой дороге хода нет.

— Есть одно, — сказал он наконец. — Устав писан дотошно, там две стороны. Срок «семь ночей» означает любую из семи. Кто явится в седьмую ночь, закон не нарушил. Это не выход, лекарь. Это зазор, но законный.

Я развернул в голове календарь, ночи, окно Зиновьевой, листы протокола на моём столе. Цифры становились в ряд и упирались в одну неизвестную, без которой ряд не считался.

— Принял, Хранитель. Спасибо, что предупредил, — я посмотрел на Фырка, — Решать буду после одного замера. На рассвете.

Замер поставили на рассвете, по всем правилам метода: с контрольными точками, с фиксацией, без догадок.

Фырк снялся с моего плеча и взяв курс на восток вдоль трассы и ушёл в серое небо. Уговор был простой: остановка через каждые пять километров, по километровым отметкам, на каждой точке висеть и ждать моего захода по каналу. И последний пункт, на самый конец: несколько минут глухоты — значит, замер окончен, разворачивайся.

Я стоял у своей машины на краю больничного двора, лицом к серому, едва зарождавшемуся рассвету, и слушал себя без надежды и страха.

Пять километров. Я поднял Сонар, повёл его по двору, по ближним корпусам. Шёл мощный, привычный отклик, сосуды случайного прохожего у ворот я видел до капилляров. Синергия держала так, будто Фырк сидел на плече.

Десять. Канал истончился. Сонар шёл, но с помехами, картинку держать можно, работать по крупному тоже, но мелочь плыла.

Пятнадцать. От канала осталась тонкая нить, Сонар на этой нити давал контуры вместо структур. Оперировать с таким Сонаром обычную грыжу я бы ещё взялся. Идти с ним в микрохирургию значило убивать.

Двадцать.

Щелчок. Я услышал его всем телом, канал закрылся, внутри меня стало мертво и тихо. Я поднял Сонар. Двор, прохожий у ворот, моя собственная рука — всё стало просто картинкой для глаз, как было всю мою первую жизнь. Я стоял посреди двора зрячий и слепой одновременно, несколько минут держал эту тишину в себе, для чистоты замера. Команды отсюда было уже не передать, канала не было, и дальше работал последний пункт уговора.

Теперь понятно, пять — норма, десять — помехи, пятнадцать — предел, двадцать — ноль. Когда Фырк спланировал мне на плечо из серого неба, я сообщил свой вывод:

— Как я и думал, Сонар зависит от тебя. Ты у Врат на Луне — это я без Сонара. Совсем. А без Сонара к сердцу плода вслепую пойдёт любой, кто встанет к столу. Понимаешь, что он сделал? Он не стал ломать операцию запретами. Ни одного слова против операции во всём указе. По всем правилам Устава, он просто забирает у хирурга глаза.

Фырк молчал.

Над Центром вставало солнце, мы оба смотрели на него. Удар, который вчера казался юридическим, оказался физическим, и приходился он точно в руки.

К середине дня протокол дорос до сорока листов, а я досидел до края, которого не заметил.

Работал я над сборкой третьи сутки. Кофе уже не действовал, глаза резало, строчки атласов приходилось брать по второму разу. Лампа на столе горела с ночи, жалюзи я не открывал.

Коровин заходил дважды. Молча ставил еду на край стола и молча забирал нетронутую, по его усам было видно всё, что он об этом думает, но под руку хирургу он не говорил никогда.

Я потянулся за верхним листом протокола, с цифрой тридцать девять.

Листа на месте не было.

Лист был у меня в правом кулаке, смятый в тугой, плотный комок, и кулак был сжат. Когда я его сжал, я не помнил. Мгновение назад лист лежал на столе, кулак лежал рядом с листом, и между этими двумя фактами в моей памяти ничего не было.

Мозг выключился на долю секунды и выдал спазм, о котором не доложил.

Я смотрел на свой кулак, потом аккуратно, палец за пальцем разжал, положил комок на стол и разгладил ладонью. Титульный лист распрямился.

Фырк спрыгнул с полки на стол.