Страница 30 из 79
— По протоколу это называется дознанием.
— Это не расследование, куница, — сказал Ррык. — Это заложники.
Альдо не возразил. Внизу лежала Москва, глубокая ночь стояла над обоими мирами, и где-то в трёхстах верстах к востоку четыре имени из списка ещё не знали, что уже стоят перед выбором, у которого не было хорошей стороны.
— Лекарь должен узнать до рассвета, — сказал Ррык. — От своих, с толкованием, со всеми оговорками Устава.
— Тогда лети, Хранитель, — Альдо поднялся и стряхнул с хвоста снег. — Толмача лучше тебя у него нет. А я вернусь наверх и буду сидеть в своей ложе, смотреть, слушать и молчать. Кто-то из нас двоих должен остаться там, где решают.
Срок пошёл с полуночи.
Ящики привезли к девяти вечера, военным бортом до Владимира и фурой до Центра, опечатанных сургучом Канцелярии.
Архив Центра под них освободили за час. Мы вскрывали ящики втроём, я, Зиновьева и Семён, с описью, и к десяти вечера длинный архивный стол исчез под папками.
Опись занимала несколько листов. Семён вёл её карандашом, ящик за ящиком, и по его пометкам архив раскладывался на слои, журналы сети клиник, финансовые ведомости под шифрами, протоколы наблюдений, переписка без подписей. Семён нашёл в четвёртом ящике реестр закупок и присвистнул: оборудование шло через семь стран и одиннадцать фирм, и ни одна цепочка не кончалась человеком с именем.
Читали молча, передавая листы по кругу.
Вся программа лежала перед нами, за десять лет, по годам. Протоколы наблюдений, журналы циклов, кривые отбора. Я читал и узнавал, стадии опустошения, которые я видел в Эфесе своими глазами, здесь были расписаны заранее, за годы до Эфеса, таблицей, с прогнозом сроков по каждой стадии. Мигрени. Провалы памяти. Стирание. Кровные привязки Лукумонов были разобраны на схемах так, как их не разбирал никто и никогда, каналы, узлы, направление тока, суточные ритмы Искры, её поведение при медленном отборе и при быстром, при отборе у спящего и у бодрствующего, у здорового и у умирающего.
В девятом ящике, под журналами циклов, лежали тетради наблюдений за донорами. Доноры шли под шифрами. Терминальные, из клиник сети, значились литерой «Т» с номерами, их были десятки, и на каждого приходилось по нескольку страниц, кривая отбора, кривая угасания, дата закрытия наблюдения. А первой в описи стояла тетрадь донора А-1, этих тетрадей было несколько, по годам.
Я открыл верхнюю и закрыл её через минуту.
Почерк был радуловский, мелкий. Кривые были аккуратные, с суточными точками. На полях первой страницы стояла пометка о фоновом состоянии донора, спокойная, в четыре слова, эти слова были про мою мать.
Я положил тетрадь на отдельный край стола, лицом вниз, и сказал себе, что прочту её после операции, от корки до корки, потому что сейчас на неё у меня не было права, злость такого калибра к столу не берут.
К часу ночи Зиновьева первой оторвалась от бумаг.
Она сняла очки, положила их на папку и посидела так, глядя перед собой, я знал этот взгляд, она так смотрела, когда цифры в её руках складывались в ответ, который ей не нравился.
— Илья, — голос у неё был слишком ровный. — Я много лет в лабораторной науке. Я читаю всё, что Империя публикует по Искре, открытое и закрытое, у меня допуск. Так вот, наука Империи не видит Искру на такой глубине даже сейчас. Сегодня, в наши дни, с нашим железом. А это написано двадцать лет назад, на бумаге, от руки. — Она подвинула ко мне журнал наблюдений, раскрытый на середине. — И посмотри на формулировки. Посмотри, как построены фразы. «Поток предпочитает», «канал устаёт», «Искра помнит русло». Учёный так не пишет, Илья, учёный пишет «наблюдается», «зафиксировано». Так пишет человек, который записывает под диктовку. Со слов того, кто видел это сам. Изнутри.
Семён поднял голову от своей стопки, посмотрел на неё, перевёл взгляд на меня и ничего не сказал.
Я кивнул.
На дальнем краю стола, отдельно от прочих, лежала последняя папка, толще остальных, в твёрдом техническом переплёте, с литерой «Т» на корешке. Опись называла её коротко, техническая документация изделия.
Я потянул её к себе.
Папка открылась на общем виде, который я узнал.
Я видел это железо живьём, бункер под Эфесом, ложемент, контуры, кольцевые шины. Здесь оно лежало в чертежах, лист за листом, с размерами, допусками и спецификациями материалов. Первые листы были карандашными эскизами, последние, промышленным исполнением, тем самым, что стояло потом в литейном корпусе и пило город. Двадцать лет инженерной эволюции одной машины, подшитые в хронологическом порядке.
Читал я её как лекарь. И как сын.
Как лекарь я видел вот что. Контур отбора был построен вокруг живого канала Искры с точностью, которой не бывает у догадки. Геометрия ложемента повторяла узлы кровных привязок, те самые, со схем из соседних папок, повторяла до сантиметра.
Режимы были рассчитаны на суточный ритм Искры, машина брала на пике отдачи и отпускала в провале. Отдельным разделом шли терминальные режимы, поведение потока в момент смерти донора, окно, в котором Искра покидает тело, его длительность, фазы, и способ забрать её целиком в этом окне, не потеряв ни капли.
Десять страниц. С графиками.
Как ведёт себя Искра в момент человеческой смерти, не знает ни один живой человек. Это нельзя измерить прибором, нельзя увидеть глазами, которых у людей нет. Это можно знать единственным способом, стоять рядом в этот момент, много раз, века подряд, и видеть самому, изнутри той стороны, откуда на смертных смотрят духи.
Между разделами были подшиты рабочие листы, на них шла переписка, страннее которой я ничего не читал. Вопросы были написаны рукой Радулова, по существу, «куда уходит остаток при прерванном отборе», «почему канал донора А-1 восстанавливается быстрее расчётного», «допустима ли работа контура в момент сна».
Ответы были вписаны ниже. Той же рукой. Тем же карандашом. И другим слогом, который не спутаешь, длинные периоды, старые обороты, ни одного технического слова, и каждый ответ начинался одинаково, со слов «видел я». Мой отец записывал ответы за кем-то, дословно и даже почерк его на этих строках менялся, ложился теснее, торопился успеть.