Страница 49 из 129
— Плохой расчёт.
— У меня день тяжёлый.
— У всех.
И это не прозвучало как упрёк.
Скорее как признание: да, всем сейчас непросто. Не только ей. Не только ему. Не только отцу, который где-то там, между опасностью и дорогой в Студёное.
Василиса помыла последнюю тарелку и поставила её сушиться.
— Я наверх.
— Телефон держи рядом, — сказала бабушка.
— Да.
— И если что-то услышишь…
— Позову.
Мария Петровна посмотрела на Степана.
— Не геройствовать.
Он кивнул.
— Постараюсь.
— Не “постараюсь”, а сделаешь.
Василиса не удержалась:
— Ба, ты сейчас с ним как со мной.
— Потому что вы оба упрямые, — сказала бабушка. — Только ты рыжая, а он большой.
Степан тихо усмехнулся.
Василиса показала ему взглядом, что смеяться опасно.
Но впервые за день это не было настоящей угрозой.
В комнате наверху Василиса не легла.
Она ходила от окна к кровати, от кровати к стулу, на котором всё ещё висела высохшая рубашка Степана. Та самая. Её надо было вернуть. Разумно было бы взять её сейчас, спуститься и отдать. Просто вещь.
Но в голове сразу возникала сцена: кухня, ночная тишина, Степан на лавке, она с рубашкой в руках.
Слишком интимно.
Слишком похоже на что-то, чего она пока не могла себе позволить.
Она подошла к окну.
Соседний двор был тёмным. Ферма где-то дальше, за линией домов, казалась теперь далёкой. Степан не там. Он внизу. Под её комнатой. На бабушкиной кухне. На расстоянии одного лестничного пролёта.
Это знание мешало дышать.
Телефон лежал на подоконнике, ловя редкую связь. От отца сообщений не было. От Милы — целая серия.
“Ну что? Отец приедет?”“Фермер остался?”“Если фермер остался, мне нужны детали.”“И не говори, что деталей нет. Мужчина в доме — уже деталь.”
Василиса набрала:
“Он остался. Потому что небезопасно.”
Мила ответила через минуту:
“Конечно. Безопасность. Любимый жанр мужчин, которые хотят остаться.”
Василиса закусила губу.
“Не начинай.”
“Поздно. Он спит где?”
Василиса посмотрела на дверь.
“На кухне. На лавке.”
Ответ пришёл почти мгновенно:
“ЛИСА.”
“Что?”
“Это опаснее кровати.”
Василиса уставилась на экран.
Потом швырнула телефон на кровать.
— Все вокруг больные.
Но мысль уже застряла.
На кухне.
На лавке.
Степан без своих привычных стен. Не на ферме, не у забора, не рядом с быком или трактором. В доме. Ночью. Под тем же потолком.
Василиса подошла к стулу и взяла рубашку.
Ткань была сухой.
И всё ещё чуть пахла им.
Она закрыла глаза.
— Просто верну.
Рубашка не возразила.
Внизу было темно, только у печи тлел мягкий оранжевый свет.
Дом ночью звучал иначе: потрескивали половицы, где-то за стеной вздыхал ветер, Бублик сонно сопел под лавкой. За окном иногда шуршали мокрые ветки. Архип молчал, и это было почти тревожно.
Степан не спал.
Он сидел на лавке, прислонившись спиной к стене, в одной тёмной футболке. Одеяло лежало рядом, нетронутое. В руке — телефон. Экран погас, когда Василиса спустилась.
Он поднял голову.
— Что-то случилось?
Первый вопрос.
Всегда.
Не “почему ты здесь”, не “не спится”, не шутка.
Сначала — безопасность.
Василиса остановилась на нижней ступеньке.
— Нет.
Он расслабился не сразу.
Только после второго взгляда.
— Тогда почему не спишь?
Она подняла рубашку.
— Хотела вернуть.
Степан посмотрел на неё.
На рубашку.
Потом снова на неё.
— Могла утром.
— Могла.
— Но пришла ночью.
В голосе не было насмешки.
Просто констатация.
И от этого стало жарче.
Василиса подошла ближе и положила рубашку на край стола.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Коротко.
Слишком коротко для всего, что было связано с этой рубашкой.
Василиса должна была уйти.
Она даже сделала шаг назад.
Но потом увидела рядом с его рукой маленький предмет. Металлический брелок. Потёртый. В форме буквы “А”.
Степан заметил её взгляд.
И накрыл брелок ладонью.
Слишком поздно.
— Это её? — тихо спросила Василиса.
Он не стал уточнять, чьё именно.
— Да.
Она замерла.
Вопрос вырвался сам, осторожный, почти шёпотом:
— Вы всегда носите его с собой?
Степан посмотрел на свою ладонь.
Потом медленно убрал её.
Брелок лежал на столе, маленький и обычный. Именно это и было больнее всего. Вещи умерших людей часто выглядят слишком обычными для того, сколько боли держат.
— В машине висел, — сказал он. — На ключах у Ани. После аварии его нашли в салоне.
Василиса тихо села напротив.
Не спрашивая разрешения.
Просто потому, что стоять было невозможно.
— Простите.
Он провёл большим пальцем по краю брелока.
— Ты уже говорила.
— Можно сказать ещё раз.
Степан поднял на неё глаза.
В полумраке они казались почти чёрными.
— Можно.
Несколько секунд они молчали.
Эта тишина была не пустой. В ней было много того, что никто не умел произнести правильно.
Василиса думала о девятнадцатилетней Ане. О том, как Степан смотрит на неё иногда — резко, испуганно, слишком внимательно. Раньше это казалось контролем. Теперь стало шрамом.
И всё равно она не хотела быть чьим-то шрамом.
— Вы когда-нибудь простите себя? — спросила она.
Степан усмехнулся едва заметно.
— Сразу сложные вопросы?
— Ночь. Кухня. Бабушка спит. Самое время для философии.
Он посмотрел на печь.
— Не знаю.
Честно.
Без позы.
— А хотите?
Этот вопрос оказался труднее.
Степан долго молчал.
— Иногда мне кажется, что если прощу, то предам её.
Василиса почувствовала, как в груди болезненно сжалось.
— А если она хотела бы, чтобы вы жили?
Он закрыл глаза.
— Все так говорят.
— Потому что, возможно, это правда.
— Правда не всегда помогает.
— Знаю.
Он посмотрел на неё внимательнее.
И впервые за вечер вопрос был в его глазах.
Василиса опустила взгляд на свои руки.
— После мамы все говорили, что она хотела бы, чтобы мы с папой жили дальше. Улыбались. Радовались. Не застревали. Я ненавидела эти слова.
Степан не перебивал.
И это помогло.