Страница 122 из 129
Глава 23 Попроси меня остаться
Глава 23 Попроси меня остаться
Через три дня после задержания Белова в Студёное приехал Александр Королёв.
Не как грозный московский бизнесмен.
Не как человек, вокруг которого обычно собирались водители, помощники, звонки, переговоры и ощущение, что воздух тоже работает по его расписанию.
А как упрямый раненый мужчина в серой кофте, с повязкой под рубашкой, с бледным лицом и пакетом больничных документов в руках.
Мария Петровна встретила его у ворот.
Сначала долго смотрела.
Потом сказала:
— Выглядишь ужасно.
Александр кивнул.
— Я тоже рад вас видеть.
— Не дерзи. Раненым можно только кашу и благодарность.
— Я ненавижу кашу.
— Значит, будешь благодарить.
Василиса стояла на крыльце и смотрела на отца, не двигаясь.
Она думала, что бросится к нему сразу. Или наоборот — будет холодной, собранной, взрослой. За эти дни она представляла эту встречу десятки раз: что скажет, как посмотрит, будет ли злиться, сможет ли обнять.
В реальности всё оказалось проще.
Отец поднял на неё глаза.
И она увидела в них усталость.
Вину.
Любовь.
И страх, что между ними уже что-то сломалось окончательно.
Василиса спустилась с крыльца.
Медленно.
А потом всё-таки обняла его.
Осторожно, чтобы не задеть рану.
Александр замер всего на секунду.
Потом обнял в ответ так крепко, будто держал не дочь, а шанс, который боялся потерять.
— Привет, пап, — сказала она в его плечо.
— Привет, Вася.
Голос у него дрогнул.
Она услышала.
И не стала делать вид, что нет.
— Ты плохо выглядишь.
— Уже сказали.
— Значит, правда.
— Семейная поддержка у нас специфическая.
— Зато честная.
Он чуть отстранился и посмотрел на неё.
На кулон у шеи.
На лицо.
На глаза, в которых за последние дни стало больше того, что он не видел раньше.
Или не хотел видеть.
— Ты тоже изменилась, — сказал он.
Василиса пожала плечами.
— У меня была насыщенная деревенская программа.
— Гуси, преступления, пожар?
— И оладьи.
— Да, это многое меняет.
Сзади послышалось важное гоготание.
Архип стоял у калитки в своей красной повязкеСБ и внимательно оценивал приехавшего.
Александр медленно повернул голову.
— Это…
— Архип, — сказала Василиса. — Служба безопасности.
Отец посмотрел на гуся.
Гусь посмотрел на отца.
Между ними прошла какая-то странная мужская пауза.
— Мне нужно предъявить документы? — спросил Александр.
Василиса впервые за утро рассмеялась.
— Лучше пирожок.
Мария Петровна из ворот сказала:
— Пирожки не взятка. Пирожки — дипломатия.
Архип гоготнул, будто подписал соглашение.
Дом снова наполнился людьми.
Не штабом.
Не тревогой.
Не ночным ожиданием звонков и угроз.
Просто людьми.
Хотя телефоны всё ещё лежали на столе рядом с чашками, а новости всё ещё проверяли каждые двадцать минут.
Расследование Левина вышло полностью.
Третья часть — с записью Елены Королёвой, задержанием Белова, попыткой давления через больницу и подробностями поджога фермы — стала самой громкой. Материал перепечатали федеральные издания. Следственный комитет официально подтвердил проверку обстоятельств гибели Елены Королёвой и аварии, в которой погибла Аня Орлова. Сомов начал давать показания. Люди Белова — тоже.
Сам Белов молчал.
Но теперь его молчание уже не казалось силой.
Скорее стеной, за которой кто-то впервые понял: снаружи слишком много света.
Павел Игнатьевич заходил утром и сказал:
— Дело будет долгим.
Нина ответила:
— Мы заметили. У нас вообще всё длинное: дороги, дожди и чужие грехи.
Участковый устало потер переносицу.
— Главное — без самодеятельности.
Все посмотрели на Василису.
Она возмутилась:
— Почему сразу на меня?
Степан, сидевший рядом, спокойно сказал:
— Статистика.
— Предатель.
— Факты, не яд.
— Вы используете это против меня.
— Эффективно.
Мария Петровна поставила на стол чай.
— Спорьте после еды.
И все, как ни странно, послушались.
Даже Александр.
Он сидел на лавке у окна, завернутый в плед, и выглядел одновременно раздражённым своей слабостью и тронутым тем, как легко бабушкин дом вписал его в свой порядок: чашка справа, таблетки после еды, подушка под спину, носки на ногах.
Те самые.
Серые с синими полосками.
Василиса заметила и подняла бровь.
— Носки?
Отец посмотрел на неё с достоинством.
— Очень удобные.
Мария Петровна довольно кивнула.
— Я говорила.
Степан тихо усмехнулся.
Александр перевёл взгляд на него.
И в комнате на секунду стало тише.
После больничного разговора между ними что-то изменилось. Не исчезло напряжение — слишком много всего связывало их болью, виной, долгом и теперь Василисой. Но появилась новая прямота.
Александр больше не смотрел на Степана как на человека, которому поручил дочь.
Скорее как на мужчину, который сам решил рядом с ней быть.
И это было сложнее.
Но честнее.
— Как рука? — спросил отец.
Степан поднял перебинтованное предплечье.
— Заживает.
— Хорошо.
— Как бок?
— Мешает жить.
— Значит, заживает.
Василиса посмотрела на них.
— Вы сейчас общаетесь как два древних раненых воина.
Отец сказал:
— Уважай опыт.
Степан добавил:
— И перевязки.
— Невыносимые оба.
Мария Петровна улыбнулась в чашку.
— Зато живые.
И на этих словах все почему-то замолчали.
Потому что это было главное.
Живые.
Не целые.
Не без шрамов.
Но живые.
Кира уехала в тот же день.
Утром за ней приехала сестра — энергичная женщина в очках, которая обняла Киру так крепко, что та едва не заплакала сразу у машины.
Перед отъездом Кира подошла к Василисе в саду.
Василиса как раз стояла у яблони, держа в руках блокнот. Не писала. Просто листала страницы, где за последние дни накопилась почти вся её новая жизнь: гуси, страх, отец, Степан, мама, Белов, пожар, правда.
Кира остановилась рядом.
— Я хотела попрощаться.
Василиса закрыла блокнот.
— Вы надолго?