Страница 116 из 129
И в этот момент на экране за спиной отца мелькнула фигура.
Мария Петровна.
В больнице.
Василиса моргнула.
— Ба?
Отец тоже обернулся.
Дверь палаты распахнулась.
Бабушка вошла с таким видом, будто принесла бульон.
А за ней — Павел Игнатьевич?
Нет.
Молодая медсестра.
И тётя Зина.
С огромной сумкой.
Белов застыл.
На секунду впервые по-настоящему потерял лицо.
Василиса поняла раньше, чем он.
Бабушка утром не осталась дома.
Она поехала в больницу.
С пирожками.
И, вероятно, с планом, о котором не сказала никому, потому что Мария Петровна тоже не всегда идеально училась.
Человек в маске дёрнулся.
Тётя Зина ударила его сумкой по руке.
Так сильно, что телефон Белова передал глухой звук и короткий крик.
Медсестра нажала тревожную кнопку.
Александр, раненый, но всё ещё Александр Королёв, схватил стойку от капельницы и перегородил путь.
Бабушка подняла кочергу.
Василиса не знала, откуда в больнице кочерга.
И, наверное, никогда не хотела знать.
В динамике раздался голос Марии Петровны:
— Лежать! Я сказала!
Через секунду в коридоре появились охранники и полицейский.
Человека в маске повалили.
Связь на телефоне Белова дрогнула.
Он понял.
Его последний рычаг сломался.
Степан выдохнул рядом так, будто впервые за минуту вспомнил, как дышать.
Седых мгновенно шагнул к Белову.
— Руки за спину.
Белов отступил.
— Нет.
— На землю!
И тогда он сделал последнюю глупость.
Рванул к лесу.
Не к машине.
Не к дороге.
В сторону деревьев.
Степан дёрнулся.
Василиса схватила его руку.
— Не один!
Он остановился всего на долю секунды.
Но этого хватило.
Седых и второй сотрудник бросились следом. Павел Игнатьевич перекрыл дорогу. Нина, которая до этого стояла у машины и снимала всё для Левина, вдруг рванула наперерез по обочине так, будто всю жизнь ждала именно этого момента.
— Нина! — крикнула Василиса.
— Я козу Маньку ловила! — крикнула Нина в ответ. — Этот медленнее!
Белов поскользнулся на мокрой траве.
Седых настиг его первым.
Они упали.
Павел Игнатьевич навалился сверху, заломил руку.
Через несколько секунд всё закончилось.
Белов лежал лицом в мокрой земле.
Уже без пальто, без улыбки, без сценария.
Просто человек, который слишком долго думал, что может покупать чужие страхи.
Степан стоял рядом с Василисой.
Не побежал.
Не сорвался.
Не отдал ему этот финал.
Василиса сжала его руку.
— Вы остались.
Он смотрел туда, где Белова поднимали с земли.
— Да.
— Вы успели.
Степан повернулся к ней.
В его глазах было что-то такое, от чего у неё защипало горло.
— Мы успели.
Она кивнула.
— Да.
Мы.
Больничный звонок включили на громкую уже после того, как Белова посадили в полицейскую машину.
На экране появилась бабушка.
Спокойная.
Чуть растрёпанная.
С кочергой в руке.
За её спиной отец сидел на кровати, бледный, с капельницей, но живой. Тётя Зина держала свою сумку так, будто это было официальное оружие деревенского спецназа. Медсестра выглядела так, словно теперь хочет перевестись в стоматологию.
— Ба, — сказала Василиса. — Откуда кочерга?
Мария Петровна посмотрела на неё строго.
— Лиса, в больнице отопление старое. Мало ли.
Степан тихо кашлянул.
Нина, вернувшаяся к дороге, сказала:
— Я даже спрашивать не буду.
Отец посмотрел в камеру.
— Ты в порядке?
Василиса засмеялась.
Сквозь слёзы.
— Пап, в тебя только что пришёл человек с оружием, а ты спрашиваешь меня?
— Я отец.
— А я дочь женщины, которая записала диктофон перед смертью и всё равно поехала.
Отец замолчал.
Мягко.
Больно.
— Да, — сказал он. — Ты её дочь.
Василиса посмотрела на место у отбойника.
Запись мамы лежала в пакете с доказательствами. Флешка — тоже. Полицейские оформляли протокол. Левин уже получил копии записи и видео задержания Белова. Вторая часть расследования через пару часов станет третьей.
Место аварии больше не было просто местом смерти.
Здесь нашлась мамина последняя правда.
И здесь закончился последний ход Белова.
Не мамин маршрут.
Его.
Василиса подошла к отбойнику.
Степан пошёл рядом.
Она достала из кармана маленькую ленточку — бабушка дала утром, сказала: “Если захочешь оставить”. Василиса тогда не спросила зачем. Теперь поняла.
Лента была зелёная.
Как мамин любимый шарф.
Она привязала её к ветке молодого дерева у обочины.
Не как траур.
Как знак.
— Я услышала, мам, — прошептала она. — Поздно. Но услышала.
Ветер шевельнул листья.
Степан стоял чуть позади.
Василиса повернулась к нему.
— Можно?
Он понял без слов.
Подошёл.
Обнял.
Она прижалась к нему, не плача.
Слёзы кончились.
Или просто стали тише.
— Что теперь? — спросила она.
Степан посмотрел на дорогу, потом на неё.
— Теперь правда пойдёт дальше. Полиция. Суд. Публикации. Будет грязно.
— Звучит ужасно.
— Да.
— Но Белов больше не пишет сценарий.
— Нет.
Она вдохнула.
Воздух всё ещё пах мокрым лесом.
Но теперь этот запах не казался только страшным.
— Поедем домой? — спросила она.
Степан осторожно коснулся кулона на её шее.
— Домой.
Слово прозвучало иначе.
Не как место на карте.
Как выбор.
Они вернулись к машинам.
Нина уже рассказывала Седых, что ловить преступников надо “не хуже коз”, Павел Игнатьевич делал вид, что не слышит, тётя Зина по телефону сообщала кому-то в районный чат: “Да, поймали. Нет, не гусь. В этот раз Нина.”
А на экране телефона бабушка всё ещё держала кочергу и говорила отцу:
— Лежи, Саша. Я сегодня уже одного уложила, второй мне не нужен.
Василиса впервые за много дней засмеялась без надрыва.
Просто засмеялась.
Степан посмотрел на неё.
И улыбнулся.
Усталый, в саже, с перебинтованной рукой, с прошлым за спиной и будущим, которое всё ещё не обещало простоты.
Но улыбнулся.
Белов сидел в полицейской машине.
Мама была услышана.
Отец жив.