Страница 103 из 129
— Да.
— Я читал материалы по аварии вашей сестры.
Степан побледнел, но не отвёл взгляд.
— Значит, знаете, что Белов сделал.
— Знаю достаточно, чтобы понимать: это не просто давняя трагедия. Это часть схемы.
Степан сжал челюсть.
Василиса положила руку на его ладонь под столом.
Левин продолжил:
— Нам нужны ваши слова. Не как исповедь. Как свидетельство. Что было тогда. Как работала компания. Как Белов принимал решения. Как документы исчезали после аварии.
Степан молчал.
Василиса не давила.
Не смотрела умоляюще.
Просто держала его руку.
Через несколько секунд он сказал:
— Я дам.
Левин кивнул.
— Василиса?
Она подняла глаза.
— Да.
— Вы готовы говорить о матери?
Серебряная лиса на шее казалась тёплой.
Василиса вдохнула.
— Готова.
— Вы понимаете, что после публикации Белов попытается представить вашу мать не героиней, а участницей схемы?
Александр резко сказал:
— Павел.
Левин поднял руку.
— Она должна знать.
Василиса почувствовала, как внутри всё сжалось.
Маму могут очернить.
Женщину, которая уже не может защитить себя.
Но у неё есть дочь.
— Пусть попробует, — сказала Василиса.
Голос прозвучал спокойно.
Почти как у отца.
И, наверное, немного как у мамы.
— Тогда я отвечу.
Левин посмотрел на неё долго.
Потом кивнул.
— Хорошо. Запись начнём через десять минут. Сначала Александр. Потом Степан. Потом Кира. Потом вы, Василиса.
Мария Петровна подняла руку.
— А я?
Все повернулись к ней.
Левин моргнул.
— Вы тоже хотите дать свидетельство?
— Я хранила письма Елены. И флешку. И знаю, как Александр привозил документы. У меня память хорошая. Особенно на тех, кто угрожает моей семье.
Тётя Зина шёпотом сказала:
— Вот это я понимаю.
Левин чуть наклонил голову.
— Конечно, Мария Петровна. И вы тоже.
Мишка тихо спросил:
— А гусь?
Нина закрыла лицо рукой.
Василиса не выдержала и рассмеялась.
Нервно.
Устало.
Но смех разорвал напряжение, и даже Левин на экране улыбнулся.
— Если гусь даст письменные показания, рассмотрим.
За окном Архип гоготнул так громко, что Левин замер.
— Это был он?
— Да, — сказала Василиса. — И, поверьте, его свидетельство многое изменило.
Записи длились почти три часа.
Сначала говорил отец.
Александр Королёв, который привык контролировать переговоры, впервые выглядел не хозяином ситуации, а человеком, вынужденным вернуться в самые болезненные точки жизни.
Он рассказывал о фонде. О Елене. О первых документах. О том, как после её смерти пытался собрать доказательства и проваливался в стены из закрытых дел, исчезнувших записей и людей, которые внезапно “не помнили”.
Когда он сказал: “Я спрятал правду от дочери, потому что боялся потерять её так же, как потерял жену”, Василиса вышла в сени.
Не потому что не хотела слышать.
Потому что слишком хотела.
Степан нашёл её через минуту.
Не трогал сразу.
— Воздуха?
Она кивнула.
— Я злюсь на него, а потом он говорит такое, и я начинаю его жалеть. Это бесит.
— Можно и злиться, и жалеть.
— Вы сегодня опять мудрый?
— У меня хороший учитель.
Она посмотрела на него.
— Кто?
— Боль.
Ответ прозвучал без позы.
Василиса устало прислонилась к стене.
— Плохой учитель.
— Зато запоминается.
Она вздохнула.
— Вы сейчас будете говорить?
— Да.
— Боитесь?
— Да.
Она взяла его за руку.
— Я буду рядом.
— Знаю.
— Если станет тяжело, смотрите на меня. Не в документы.
Он посмотрел ей в глаза.
— Если я буду смотреть на тебя, я могу забыть, что говорю.
— Тогда смотрите иногда.
Он наклонился и коснулся её губ.
Коротко.
Тихо.
Без свидетелей — если не считать Бублика, который лежал в сенях и делал вид, что спит.
— Спасибо, — сказал Степан.
— За что?
— За то, что не даёшь прошлому говорить громче тебя.
Она не сразу нашлась, что ответить.
Поэтому просто сжала его руку.
Степан говорил долго.
Без красивых фраз.
И именно поэтому его слова били сильнее.
Он рассказывал о компании. О Белове. О том, каким сам был тогда — быстрым, жёстким, уверенным, что сомнения мешают зарабатывать. Не оправдывался. Не перекладывал всё на Белова.
Но впервые не забирал себе всё.
— Я был за рулём, — сказал он в камеру. — Я отвлёкся. Это часть моей вины. Но грузовик не должен был быть на дороге. Его выпустили, зная о неисправности. Документы, которые мы нашли, показывают: решение принял Роман Белов или люди по его прямому указанию.
Василиса сидела сбоку, за пределами кадра.
Степан посмотрел на неё всего один раз.
Когда Левин спросил:
— Почему вы молчали столько лет?
Он посмотрел на Василису.
И ответил:
— Потому что ненавидел себя больше, чем хотел правды.
На кухне никто не двигался.
Даже Мишка молчал.
Степан продолжил:
— А такие люди, как Белов, этим пользуются. Они не просто прячут документы. Они помогают тебе поверить, что ты сам и есть главный виновник. Тогда ты молчишь за них.
Василиса почувствовала, как по коже прошёл холод.
Это была не только его правда.
Это была суть всей истории.
Потом говорила Кира.
Она плакала.
Останавливалась.
Снова начинала.
Рассказывала, как Сомов вышел на неё. Как намекал на ферму. Как давил через прошлое со Степаном. Как она думала, что может контролировать общение. Как промолчала, когда поняла, что Василиса — не случайная внучка, а дочь Александра.
— Я боялась потерять Степана окончательно, — сказала она. — И из-за этого помогла людям, которые хотели его сломать. Я не оправдываюсь. Я даю показания, потому что больше не хочу быть частью их молчания.
Василиса смотрела на неё и понимала: прощение, возможно, когда-нибудь придёт не как тёплая волна, а как усталое согласие оставить прошлое на его месте.
Пока этого было достаточно.
Потом говорила бабушка.
И тут Левин, кажется, впервые растерялся.
Мария Петровна рассказывала так, будто сидит не перед журналистом, а перед соседками на лавочке, только тема была не урожай, а преступная сеть.