Страница 102 из 129
— Я говорил, что умею, — сказал он, когда Василиса удивлённо посмотрела на скорость сканирования.
— Ты говорил, что у клуба проектор.
— Это смежные навыки.
Мишка стоял рядом и завидовал.
— Я тоже могу.
— Ты можешь переименовывать файлы, — сказала Нина.
— Это важно?
— Очень.
Через десять минут папка называлась:
“Белов_мерзавец_доказательства_финал_точно_этот_не_трогать”
Василиса посмотрела на экран.
— Мишка.
— Что?
— Это неофициально.
— Зато понятно.
Степан подошёл, посмотрел и впервые за день рассмеялся почти нормально.
Не выдохнул.
Не улыбнулся.
Рассмеялся.
Коротко, хрипло, устало — но по-настоящему.
Все на секунду замерли.
Потом Василиса сказала:
— Оставим копию с этим названием для внутреннего пользования.
— Спасибо, — гордо сказал Мишка.
Степан встретился с Василисой взглядом.
В этом маленьком смехе было что-то важное.
Не победа.
Но трещина в тяжести.
За полчаса до связи с журналистом позвонил отец.
Не видеозвонком.
Обычным.
Василиса вышла в сени, чтобы ответить.
— Да?
— Вася, — голос Александра был напряжённым. — Только что звонил адвокат. Белов подал заявление.
— На кого?
— На Степана. На меня. И на тебя.
Василиса прислонилась к стене.
— За что?
— Клевета, преследование, незаконное распространение персональных данных. Он также утверждает, что ты и Степан состоите в личной связи, а значит, твои показания эмоционально мотивированы.
Щёки Василисы вспыхнули.
Не от стыда.
От ярости.
— Он серьёзно?
— Да. И это только начало. Он будет бить по вашей связи. По возрасту. По моему доверию к Степану. По тому, что Степан должен был тебя защищать, а не…
Отец замолчал.
Василиса закрыла глаза.
— А не целовать?
— Я не хотел так говорить.
— Но подумал.
— Да.
Она устало выдохнула.
— Пап, сейчас не время быть деликатным через слово.
— Я понимаю.
— Нет, не до конца. Белов будет делать из этого грязь, только если мы сами будем вести себя так, будто нам стыдно.
На том конце стало тихо.
— Тебе не стыдно? — спросил отец.
Василиса посмотрела в сторону кухни.
Степан стоял у стола, склонившись над документами. Рядом с ним Кира что-то показывала в переписке. Нина спорила с Ваней о формате файла. Бабушка резала хлеб. Мир был в хаосе, но Степан в этом хаосе был не пятном, которое нужно скрыть.
Он был тем, кто оставался.
— Нет, — сказала Василиса. — Мне страшно. Мне сложно. Иногда я не знаю, что делаю. Но мне не стыдно.
Отец долго молчал.
Потом сказал:
— Хорошо.
— Правда?
— Да. Если мы хотим правды, нельзя выбирать только удобные её части.
Василиса почувствовала, как внутри немного отпустило.
— Спасибо.
— Но я всё ещё имею право быть недовольным.
— И выглядеть угрожающе?
— Очень.
— Умеренно.
— Договорились.
Пауза стала мягче.
Потом отец сказал:
— Вася, Левин спросит о Елене. Ты не обязана говорить, если не готова.
Она коснулась кулона.
— Мама написала: если придётся выбирать между безопасной тишиной и страшной правдой — выбирать правду.
Голос отца дрогнул.
— Она так написала?
— Да.
— Тогда она снова оказалась смелее нас.
— Похоже.
— Я горжусь тобой.
Василиса закрыла глаза.
Эти слова попали точно туда, где ещё вчера было много обиды.
Не исцелили.
Но согрели.
— Я всё ещё злюсь, — сказала она.
— Я всё ещё горжусь.
Она улыбнулась сквозь усталость.
— Ладно. Это можно.
Павел Левин вышел на связь ровно в четыре.
На экране появился мужчина лет пятидесяти с седыми висками, внимательными глазами и лицом человека, который слишком много раз видел, как правда проигрывает тем, у кого больше денег.
Он сидел в кабинете на фоне книжных полок и доски с заметками. Говорил спокойно, без телевизионной яркости. Скорее как врач, который знает: пациент ещё жив, но времени мало.
— Александр, — сказал он, увидев отца на втором окне видеосвязи. — Давно.
— Павел.
Пауза между ними была тяжёлой.
Василиса поняла: они не просто знакомы. Между ними тоже стояла мама.
Левин перевёл взгляд на неё.
— Вы Василиса.
— Да.
Он несколько секунд молчал.
Потом сказал:
— Вы очень похожи на Елену.
Горло сжалось.
— Вы её знали.
— Недолго. Но достаточно, чтобы помнить.
Василиса села прямее.
Степан стоял за её плечом. Не в кадре полностью, но рядом. Она чувствовала его присутствие как стену — не ту, что закрывает, а ту, к которой можно прислониться.
— Мама ехала к вам в день аварии, — сказала Василиса.
Левин кивнул.
— Да. Она должна была передать мне документы. И рассказать о фонде. Она была очень напугана, но ещё больше злилась.
Василиса почти улыбнулась сквозь боль.
— Злилась?
— Очень. Сказала: “Я не позволю этим людям прятаться за благотворительностью”. Я запомнил.
Мария Петровна тихо всхлипнула где-то у стола.
Левин услышал, но не стал останавливаться.
— После её гибели часть моих материалов исчезла. Меня предупредили, что следующая авария может случиться уже со мной. Я уехал. И всю жизнь считал это трусостью.
— Вы выжили, — сказала Василиса.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Да. Но не всегда это кажется оправданием.
Степан рядом чуть напрягся.
Василиса почувствовала странное: за эти дни она научилась слышать в людях одну и ту же мелодию.
Вина выживших.
У каждого своя.
У Степана.У отца.У Левина.У бабушки.У Киры.
Белов действительно строил сеть из стыда.
— Мама написала, что виноваты те, кто выбрал зло, — сказала Василиса. — Не те, кто боялся.
Левин долго молчал.
Потом снял очки и потёр переносицу.
— Елена умела сказать так, что спорить было трудно.
— У неё наследственная линия, — пробормотала бабушка.
Василиса покосилась на неё.
— Ба.
— Что? Я тихо.
Левин впервые чуть улыбнулся.
Потом стал серьёзным.
— Я получил архив. Начинаем проверку. Но если мы выходим с материалом, назад дороги не будет. Белов ударит. По всем.
— Он уже ударил, — сказал Степан.
Левин посмотрел на него.
— Степан Орлов?