Страница 7 из 22
Глава 4
Отключается…
Что?!
Экран смартфона вибрирует в моей руке, да так неистово, словно сам аппарат пытается
депонироваться из этого эпицентра детского апокалипсиса.
Видеозвонок.
Смахиваю зелёную трубку с таким выражением лица, с каким обычно иду на консилиум по поводу
запущенного миоматозного узла – то есть сейчас кто-то будет очень громко и очень больно
ампутирован.
Без анестезии!
– Ну привет, стратегический гений отечественной космонавтики! – рявкаю в динамик, даже не
глядя на видео. – Надеюсь, ты звонишь с Марса. Потому что если ты на Земле, то моя левая
пятка весом в сорок килограммов уже вылетает в твоём направлении!
Камера ловит фокус, и я жду увидеть привычного Олега – лощёного, смазливого, с этой его
вечной улыбочкой «я напортачил, но ты же меня простишь, Томка».
Но вместо этого с экрана на меня смотрит… нечто.
Какая-то серо-зелёная стена, палаточный брезент, а на его фоне – мужик в камуфляже.
Похудевший так, будто его три месяца держали на диете из перловки, приправленной только
уставом.
Щёки ввалились, под глазами такие тени, что моя Анечка в операционной приняла бы их за
гематомы от прямого удара кирпичом. По лицу – разводы какой-то копоти или грязи.
Олег смотрит на меня через камеру, и его кадык совершает судорожный кульбит.
– Том… – хрипит он. Голос звучит так, будто горло сплошь покрыто наждачкой. – Как они?
Господи, Томка, дети живы?
– Нет, блин, я их уже сдала на опыты в НИИ педиатрии! – мой внутренний бронепоезд даже не
думает сбавлять обороты. – Олег, ты вообще в своём уме?! Ты соображаешь, что сделал?
Подбросить троих детей в гинекологическое отделение бабе, которую ты десять лет назад бросил
из-за отсутствия фертильности? Это что, новый вид психологического абьюза? Квест «проверь
бывшую на человечность»?
Перевожу камеру на гостиную.
Картинка – чистый триллер!
Мой дизайнерский ковёр усыпан белым тальком, как подмосковный пляж в январе. На диване
сидит Денис и, сжавшись в комок, невидяще смотрит на экран.
Рядом с братом спят два малыша – один завёрнут в моё парадное полотенце, у второго памперс
надет задом наперёд, но застёгнут намертво скотчем, потому что липучка не выдержала моих
хирургических узлов.
Олег смотрит на эту разруху, на спящих близнецов, на лохматого Дениса, и вдруг его лицо
просто… плывёт.
Человек-катастрофа, который ушёл от меня к молодой и звонкой, мужчина тридцати девяти лет
от роду, одетый в армейскую форму, закрывает лицо ладонью и начинает тихо, со всхлипами,
рыдать прямо в экран.
Мажет эту чёртову грязь по скулам, плечи ходят ходуном, а из динамика доносится такое
жалобное, бабское шмыганье носом, что у меня на секунду заклинивает в груди.
О, нет… Только не плачущие мужчины!
Это мой самый нелюбимый жанр после индийских мелодрам.
– Так, отставить плач Ярославны! – ледяным тоном командую я и врубаю режим «железобетонная
Колодина». Сто десять килограммов административного авторитета плавно перетекают в голос, и
я наполняю его властными нотками. – Олег, кончай разводить сырость на государственном
имуществе! Возьми себя в руки, ты солдат или где? У меня тут двое грудничков только-только
заткнулись, если ты мне их сейчас своим ультразвуком разбудишь – я найду твоего командира и
лично попрошу отправить тебя на передовую чистить картошку до конца трибунала!
– Том… я не мог по-другому, – всхлипывает он и вытирает нос рукавом бушлата. – Квартиру…
квартиру за долги описали. Коллекторы к подъезду приходили. Полиночка когда… когда умерла,
думал, сам сдохну. А тут пацаны. Если бы их в приют забрали… я бы с ума сошёл. Я знал, что
ты… что ты не бросишь. Прости меня, Томка. Прости, если сможешь. Я подонок, я знаю!
– Отличный самодиагноз, – отрезаю я и с трудом удерживаю на лице выражение абсолютного
медицинского пофигизма. Никакой жалости к предателям. Плавали, знаем. – Степень твоей
подлости мы обсудим, когда ты вернёшься. И если останешься вменяемым, после разговора этим
похвастаться не сможешь. А сейчас слушай мой рапорт, боец. Дети у меня. Старший
укомплектован, накормлен, сидит на диване. Мелкие покакали, отмыты, упакованы в суррогатные
подгузники и временно обезврежены смесью. Твоя карта «Мир» у меня. Пин-код я заценила –
очень оригинальный способ напомнить о своей измене, прям зачёт!
– Деньги снимай… все снимай, – быстро говорит Олег, преданно заглядывая в камеру. – Там
триста тысяч, это подъёмные. Я ещё пришлю, как первая зарплата капнет. Том, Дениска как?
Слушается?
Я перевожу взгляд на притихшего пацана.
– Денис, – строго командую я. – Подойди к аппарату, помаши отцу ручкой и доложи, что
Колодина тебя ещё не съела, хотя была близка к этому.
Денис несмело подходит и заглядывает в экран.
– Пап… мы нормально, – говорит тихо, едва слышно. – Мама Тома строгая, но добрая, как ты
говорил. Она Сашку в раковине мыла, а он струю пустил. Но она не ругалась. Только громко
говорила слова.
– Какие слова, сынок? – сквозь слёзы пытается улыбнуться Олег.
– Латинские термины, Олег, исключительно латинские термины анатомического характера! –
перехватываю инициативу и возвращаю камеру на своё лицо. – Так, свидание окончено. Мне нужно
отмывать гостиную от твоих алиментов, пока они не засохли на паркете. Короче. Дети живы. Я в
официальном отпуске – Пётр Вадимыч постарался, чтоб ему икалось. Занимайся там своим делом,
крути гайки, стреляй куда надо, но чтоб живой вернулся. Мне твой труп в качестве компенсации
за моральный ущерб нафиг не сдался, его в декрет не оформишь.
Олег смотрит на меня из экрана – помятый, грязный, с красными глазами, но в этих глазах
вдруг появляется какая-то сумасшедшая, собачья надежда.
– Спасибо, Тома, – шепчет он, и голос у него снова срывается. – Я знал… я знал, что ты
человек. Настоящий.
На заднем плане у него кто-то громко кричит: «Колодин, на построение! Кому сказано, телефон
сдал!».
– Всё, Том, бегу… – успевает выдохнуть мой законный недомуж.
Экран резко моргает, и картинка сменяется серым системным сообщением: «Связь прервана».
Опускаю руку с телефоном, и в гостиной снова воцаряется звенящая тишина, только Пашка во