Страница 3 из 22
Глава 2
Толкаю дверь своего кабинета, предвкушая пятнадцать минут блаженного одиночества, делаю шаг
внутрь и… застываю со скоростью цемента, в который бахнули тройную дозу закрепителя.
Внутри мгновенно закипает чисто профессиональное праведное возмущение.
Мой стерильный и тихий кабинет превратился в филиал детского сада. В моем любимом кожаном
кресле сидит пацан лет семи, – хмурый, лохматый и одетый в куртку явно на размер больше.
Он сосредоточенно грызет ноготь и смотрит на меня как на Годзиллу, которая только что вышла
из моря разрушать Токио.
Но это, как выясняется через секунду, еще цветочки.
Ягодки – точнее, два увесистых кабачка – обнаруживаются на моей кушетке для осмотра. Там,
где обычно лежат одноразовые простыни, сейчас громоздятся две пластиковые детские
автолюльки, из которых доносится отчетливое, слаженное и очень ритмичное кряхтение.
Хмурюсь, упираю руки в свои роскошные бедра – а это, на минуточку, сто десять килограммов
чистой административной мощи – и оглядываю комнату в поисках виновника этого безобразия.
Картина ясна.
Какая-то дамочка решила, что отделение репродуктологии – это бесплатная игровая комната.
Типичная, блин, «яжмать» в естественной среде обитания. Наверняка бросила выводок на
кушетке, а сама убежала сдавать анализы или забыла соску в машине.
Ну беспредел же. Безответственность чистой воды.
– Так, молодой человек, – строго говорю я. – А где, собственно, ваша мамочка?
Пацан вздрагивает, перестает грызть ногти и медленно сползает с кресла на пол и тихо,
заикаясь, произносит:
– Мама… мама умерла…
Осекаюсь и мысленно даю себе подзатыльник. Краем глаза замечаю, что дверь закрылась не до
конца, и в щели отчетливо видны три пары любопытных глаз наших акушерок.
Чего это они? Сплетни в нашей клинике распространяются быстрее, чем ротавирус в детском
саду, поэтому внутри начинает зарождаться нехорошее предчувствие. Смутное такое ощущение,
что на горизонте моей стабильной жизни замаячили тучи.
– А папа? – уже мягче спрашиваю я.
Пацан подходит ко мне, шурша огромными бахилами, лезет в карман куртки и протягивает мне
листок, вырванный из школьной тетради в клетку, а поверх него – потрёпанную, до дыр затертую
пластиковую карту «Мир».
– Папа велел отдать вам. Сказал, что теперь вы – наша новая мама. И что вы хорошая.
Растерянно беру листок и холодею. Меня накрывает то самое прекрасное чувство, когда
реальность ласково берет тебя за загривок и макает лицом в таз с ледяной водой.
Почерк Олега я узнаю из тысячи – кривой, размашистый, как у курицы с тяжелым сотрясением
мозга.
Мой официальный, прости господи, муж.
Человек-катастрофа, который десять лет назад просто сбежал к любовнице, оставив меня
разгребать последствия гормональной терапии, и все эти годы благополучно жил в гражданском
браке.
У нас руки не дошли даже до того, чтобы штамп о разводе поставить – некогда было, я карьеру
строила, а он новое гнездо вил.
И вот, законный супруг напомнил о себе таким экстравагантным образом.
Разворачиваю лист.
«Томка, прости. Полина умерла при родах семь месяцев назад. Меня прижало долгами
так, что дышать нечем, квартиру забирают. Я ушёл на контракт, другого выхода заработать
просто нет. Если не ты, пацанов заберут в приют, у меня никого не осталось. Это Денис, ему
семь, а в люльках Пашка и Сашка. На карте все мои деньги, триста тысяч, пин-код – год,
когда я от тебя ушел. Буду переводить всё, что получу со службы. Умоляю, Том, сбереги их».
Перечитываю записку дважды. Потом трижды.
В кабинете повисает такая тишина, что слышно, как один из малышей на кушетке начинает
пускать пузыри. Слюни, судя по звуку, текут весьма активно.
Пин-код – год, когда он ушел к другой.
Какой тонкий, блин, психологический ход!
Какая потрясающая мужская наглость, завернутая в обертку из полной безысходности.
Десять лет назад этот гений свалил в туман, потому что я после неудачных попыток ЭКО и
гормонального сбоя раздалась до размеров приличного комода и не могла родить. Растворился на
десятилетие.
А теперь, когда его неофициальная идеальная жизнь дала течь, снова бежит?
И не просто дезертирует, а опять приносит мне кучу проблем!
Мне хочется орать. Хочется найти Олега прямо сейчас, на каком бы полигоне он ни находился,
и лично, собственным весом в центнер с гаком, вколотить его в землю по самые погоны.
– Мама Тома? – тихонько зовет пацан – Денис, кажется... Ну того самого…
Смотрит на меня снизу вверх, и в его глазах столько первобытного страха, что мой внутренний
бронепоезд на секунду притормаживает.
Ситуация – полный аут.
И тут дверь моего кабинета распахивается с таким грохотом, будто её вынесли штурмом.
Сплетницы в коридоре с писком разлетаются в стороны, ведь на пороге стоит Пётр Вадимыч –
наш главврач.
Мужчина пятидесяти пяти лет, с внешностью утомленного римского сенатора и хваткой голодного
питбуля. В руках у него зажат какой-то бланк.
Он по-доброму подмигивает лохматому Денису, скользит довольным взглядом по автолюлькам, из
которых как раз в этот момент раздается первый, пока еще робкий, но многообещающий
младенческий писк.
Один малыш проснулся и явно намерен властно потребовать замены подгузника.
– Слышал, здесь твои дети, – веским басом произносит Пётр Вадимыч. На его лице не дрожит ни
один мускул. Медицинский цинизм высшей пробы – это когда тебя не удивляет даже появление
троих детей в кабинете бездетного репродуктолога. – Вижу, демографическая ситуация в стране
налаживается стахановскими темпами. Поздравляю, Тамара Игоревна!
– Пётр Вадимыч, это… это недоразумение, – я наконец обретаю дар речи. – Это муж. Ну, то
есть бывший по факту, но законный по паспорту… Он совсем свихнулся! Я сейчас вызову опеку,
или полицию, или…
– Какая опека, Тома? – главврач делает шаг вперед, бесцеремонно отбирает у меня из пальцев
записку Олега, пробегает по ней глазами и победно усмехается. – Какая полиция? Юридически
это твои дети, ну почти. Ты у нас кто? Ты у нас ведущий специалист, гордость клиники и
главный трудоголик, который три года не был в отпуске. Ты мне всю статистику по выгоранию