Страница 5 из 6
И тут УБТ подавился очередным патроном. Стрелок по инерции давил рычаг спуска, продолжая удерживать «худого» в прицеле. А затем 20-мм снаряд авиапушки MG-151, разорвавшийся на обшивке крыла между мотогондолами, наполнил кабину разлетающимися кусками остекления и дюраля. Что-то несильно толкнуло стрелка в правое плечо, и ладонь бессильно соскользнула с деревянной рукояти пулемета. Боли не было. Но и рука повисла как неживая.
— А вот теперь — все плохо. Ранен. Стрелять больше не могу. И перевязаться не удастся, куртка мешает. Пока боли не чувствуется, адреналина в крови столько, что хоть отливай. Но вот сейчас немец пойдет на очередной заход, и встретить его будет некому.
В СПУ кто-то кричит, кто-то докладывает хриплым голосом о повреждении моторов и утечке бензина. Откуда-то явно тянет запахом гари. По кабине гуляют воздушные вихри, врывающиеся в разбитое остекление. Так что же — конец? Огонек ярости разгорается внутри:
— Ну уж нет! Мы еще постреляем. Я же все равно уже один раз умер. Чего теперь бояться?
Ладонь левой руки обхватывает рукоятку перезарядки пулемета. Сжимается до хруста в пальцах. А теперь, рывком— на себя! Острая боль простреливает тело, перехватывая дыхание и выжимая слезы из глаз, тут же размазываемые по лицу потоком воздуха. Проклятая рукоять остается неподвижной.
— Да как же тебя сдвинуть? Как?!
И приходит ответ. Не словами. Сама рука, наработанным навыком, рвет рычаг— но не на себя, а в сторону и по дуге. Со звоном вылетает осечный патрон, лязгает затвор вставая на боевой взвод. Привычным движением крестьянина, подымающего тяжелое бревно (какой крестьянин? Я всю жизнь провел в городе!), турель разворачивается в сторону противника. Левой же рукой выжимается спусковой рычаг и УБТ гремит длинной очередью. Стрельба ведется навскидку, «по стволу», как из охотничьей двустволки (откуда такие сравнения? Никогда не держал в руках охотничьего ружья. Что происходит?).
Неожиданная очередь крупнокалиберного пулемета заставляет истребитель ведомого, практически вышедший на дистанцию открытия огня, отвалить в сторону, разом потеряв выгодную позицию. Очередь ШВАК отгоняет немцев еще дальше.
Теперь «гансам» придется делать новый заход. А там посмотрим. Спокойная уверенность наполняет все тело, несмотря на боль в плече.
Внутри черепа стрелка левой подшассийной установки медленно ворочались мысли: «Что это? Возврат реципиента? Но его сознание практически не фиксируется. Какие-то отдельные обрывки структуры... Тем не менее, моторная память тела сработала. То есть был частичный перехват управления реципиентом. И что теперь делать?» Покалывание на левом запястье отвлекает стрелка от размышлений: «Тайм-блок! Работает!!! А если...»
Послушный мысленной команде, тайм-блок разворачивает меню программы возвращения оператора.
Раненая машина плыла над замерзшей землей, пачкая небо копотью выхлопа трех двигателей. Трех, ибо винт среднего правого мотора безжизненно топорщился простреленными лопастями. Черные потеки масла растекались из пробоин на нижней поверхности крыла. И такой же черной была в темноте внутреннего пространства крыла маленькая лужица крови, натекавшая из-под тела убитого помощника борттехника. Кровь свертывалась, смешиваясь с горячим маслом, выбрасывающимся из пробитого картера двигателя. Наверное, поэтому остальные три двигателя продолжали изо всех сил вращать воздушные винты, не обращая внимания на мелкие пулевые и осколочные повреждения. Ведь не мог же самолет подвести людей, смешавших с ним кровь и разделивших боль. Одна кровь, одна боль, одна жизнь, одна судьба.
— Подготовить программу тайм-прыжка.
— Выполнено.
— Загрузить исходные данные.
— Идет загрузка... Выполнено.
— Запустить программу подготовки к тайм-прыжку.
— Запуск программы подготовки к тайм-прыжку. Подтвердите команду повторно... Подтверждение получено. Минутная готовность. Начинаю обратный отсчет. Пятьдесят восемь, пятьдесят семь, пятьдесят шесть...
«Вот так вот. Еще минуту продержаться— и все. Никакой войны. Знакомое гудение комплекса переброски, щелчки отключающейся аппаратуры. Голоса медтехников...»
Голос в наушниках шлемофона разом возвращает в реальность 42-го года:
— Сержант Пантелеев, как слышишь меня? Прием.
Плотнее прижать ларингофоны к шее:
— Сержант Пантелеев на связи. Прием.
— Сержант, слушай меня. Нам выбили правый мотор и подшассийный пулемет. Бердыев ранен. Прыгнуть с парашютом он не может. Комовой стрелок не отвечает. Сейчас фрицы пойдут на следующий заход. Как только они подойдут ближе, я разверну самолет влево, иначе конец. Правый борт прикрывать некому. Как понял, Сашка?
— ...
— Не понял тебя. Прием!
— Прикрою, товарищ капитан.
— Держись...
...Двадцать четыре, двадцать три, двадцать два...
«Ну, что? Пообещал? И что? Это не моя война. Её выиграют и без меня. Чем я могу помочь, тем более раненый. Погибнет самолет и экипаж? Так они уже не вернулись, в моей истории. А теперь, может, и нет. Своим присутствием я уже мог что-то изменить. Что еще я смогу сделать? Какие шансы у меня отбиться от истребителей?»
Машину встряхивает, и она неловко начинает заваливаться на левое крыло. Воют моторы, выжимая из своих цилиндров все лошадиные силы.
«А как же— одна судьба на всех? Появился выход, и сбежал? Экипаж погиб, в моей истории? Но, сейчас, он жив! И надеется на меня!»
Ощущение одобрения и поддержки приходит откуда-то из глубины сознания...
— Двенадцать, одиннадцать... Прошу подтверждения отмены команды... Подтверждение принято. Отсчет остановлен. Программа тайм-прыжка деактивирована. Режим кругового сканирования воздушного пространства включен. Идет загрузка данных...
В воздухе перед лицом стрелка появляется объемная картинка. Разноцветные отблески ложатся на стенки тесной кабины. Над схематично изображенной поверхностью земли двигаются группы разноцветных маркеров с меняющимися цифровыми индексами. И два красных маркера совсем рядом с зеленой птичкой. Синхронно уменьшаются индексы дальности возле красных точек. Картинка расцветилась синими линиями возможных векторов огня. Появилась желтая мерцающая линия границы открытия огня. Еще одна желтая черточка замигала слева. И группа зеленых огоньков, плывущих неровным строем.