Страница 95 из 97
– …весной, клянусь, пристроим крыло, я уже говорил с артелью, и тогда…
Он не слышал. Он все оправдывался, этот невозможный человек, отдавший три дворца и смотревший сейчас на меня с таким лицом, будто вручал мне милостыню.
Тогда я просто подошла и обняла его.
Руки сомкнулись у него за спиной, щека легла на грудь – туда, где под грубым сукном рабочей куртки гулко и часто стучало сердце. Генри застыл. Перчатки выскользнули из его пальцев и шлепнулись на пол.
– Помолчите хоть минуту, – попросила я ему в куртку. – Вы мне мешаете.
– Мешаю… чему?
– Быть дома.
Под моей щекой тяжело толкнулось сердце. Я подняла голову, не разжимая рук, и посмотрела в его серые глаза, где была надежда пополам с неверием.
– Теперь слушайте меня, Генри Рокуэлл, и не перебивайте. Я не чувствую себя обделенной. Ни на грош. Дворцы, купленные ценой вашей несвободы, мне не нужны: я жила рядом с людьми, которые задыхались в золотых стенах, и знаю, чем это кончается. Мне нужна конюшня, где каждая щеколда поставлена с умом. Дом, где пахнет деревом и зверобоем. Муж, с которым можно спорить о ширине прохода и не бояться, что за несогласие меня разлюбят. И брак, в котором каждый из нас остается собой – и оттого мы вместе сильнее, а не слабее. – Я вдохнула. Теперь колотилось уже мое собственное сердце, как на подходе к барьеру, за которым не видно приземления. – Я люблю вас, Генри. Не за титул и капиталы. Просто люблю. Хочу просыпаться с вами в одном доме и строить с вами каждый следующий день. Вот и все мои условия.
Стало тихо. В печи стрельнуло полено. За окном Максимилиан окликнул Оникса низким гуканьем.
– Повторите, – хрипло сказал Генри.
Я подняла бровь.
– Вы прекрасно все слышали.
– Слышал. – Его руки наконец легли мне на спину, осторожно, будто проверяя, не сон ли это. – Но я ждал этих слов так долго, миссис Рокуэлл, что одним разом вы теперь не отделаетесь. Повторите.
– Я люблю вас, Генри.
Выдержка, которой хватило на год ожидания, нищету и войну с герцогом, сдала в одно мгновение. Он рванул меня к себе так, что я задохнулась, и его губы нашли мои. Ничего общего с тем целомудренным поцелуем у деревенского алтаря: этот копился месяцами, у него был вкус чаяния и еще чего-то горячего, от чего у меня подогнулись колени и пришлось вцепиться в его плечи. Он целовал меня и отрывался только для того, чтобы выдохнуть в губы:
– Люблю… С той проклятой канавы… нет, раньше – с тумана, с оврага… Каждый день, Жанетт, каждый чертов день…
– Знаю, – успевала я между поцелуями. – Я читала расходную книгу.
Он рассмеялся и снова прижал меня к себе, зарывшись лицом в отросшие волосы. Мы стояли посреди общей комнаты, обнявшись, и я слушала, как медленно выравнивается его дыхание. И мое.
– К слову, – сказала я, когда снова стала способна говорить связно. Голос все равно немного дрожал. – Вы показали мне не все, мистер Рокуэлл.
– М-м? – он с трудом сфокусировал взгляд.
– Спальня. Вы не показали мне спальню.
Генри моргнул и заговорил старательно ровным тоном человека, собирающего мысли по одной:
– Да. Разумеется. Ваша спальня наверху в мансарде – там лучшая комната, окна на левады… Для второй спальни места пока нет, поэтому я буду стелить себе здесь, у камина, диван вполне…
– Генри.
– …вполне сносный, а весной, когда пристроим крыло…
– Генри. – Я взяла его за отвороты куртки и заставила посмотреть на себя. – Нам не нужна вторая спальня.
Секунду он смотрел на меня, не понимая. Блестящий ум, шутя разбирающий юридическую латынь, отказывался осознать простую фразу. Потом до него дошло: зрачки расширились, в глубине их что-то занялось.
– Жанетт… – он взял мое лицо шершавыми ладонями. – Вы уверены? Я ждал и готов ждать сколько угодно, вы ничего мне не…
– Генри Рокуэлл, – перебила я, накрывая его руки своими. – Я в жизни не делала ставок, в которых не уверена. Более чем. Абсолютно. Окончательно и бесповоротно. Мне продолжать подбирать определения или…
Договорить он не дал.
Мир качнулся – Генри подхватил меня на руки одним движением, как когда-то у последнего барьера, только теперь я смеялась, обнимая его за шею, а он нес меня к лестнице, и глаза его сияли так, что становилось жарко.
– Учтите, – сообщил он поднимаясь по ступеням, – раньше полудня завтрашнего дня я не позволю вам даже думать о конюшнях.
– Какое вопиющее нарушение распорядка, – выдохнула я ему в шею.
– Немыслимое, – согласился он и толкнул плечом дверь мансарды, за окном которой золотилась в закатном свете наша земля.