Страница 64 из 78
Глава 22
Я сделал шаг, и он неожиданно получился вполне нормальным. Следующий тоже. Правая нога слушалась, левая не запаздывала, поверхность улицы под подошвами на несколько секунд перестала куда–либо уплывать, и я уже успел подумать, что организм наконец решил прекратить саботаж. Третий шаг оказался чуть менее уверенным, однако и его я преодолел без посторонней помощи. На четвёртом перед глазами дрогнула светлая стена дома, раздвоилась, словно её кто–то грубо потянул в разные стороны, а линия крыши превратилась в две параллельные чёрные полосы, одна из которых медленно поползла вверх. Я остановился, пытаясь переждать, но мостовая вдруг наклонилась вправо. Конечно, никуда она не наклонялась, это понимала голова, только ногам объяснить происходящее оказалось значительно сложнее.
Левая ступня перестала ощущать поверхность так, как должна. Колено дёрнулось и сложилось почти без предупреждения. Я успел лишь выругаться, а Гаврилюк уже оказался рядом, перехватил меня под плечо и рывком вернул в более–менее вертикальное положение. В ушах к этому моменту снова усилился высокий противный звон, поверх него висел гул, похожий на отдалённый рокот двигателя, хотя рядом никакой техники сейчас не было. Дальние дома двоились, ближние слегка качались, а собственные движения запаздывали на долю секунды, будто между мыслью и мышцами кто–то вставил ненужную промежуточную команду.
— Гриша, отпусти меня, — раздражённо потребовал я, отводя его руку. — Я сам дойду.
Гаврилюк покосился на меня так, словно услышал предложение сплясать посреди улицы.
— Володя, ты еле стоишь! Куда ты собрался идти? — недоверчиво возразил он, не торопясь убирать руку.
— Не надо меня тащить, как мешок картошки! — упрямо сказал я, высвобождая плечо.
— Хорошо, — скривился Гаврилюк, отступая на полшага и оставаясь рядом. — Только если сейчас рухнешь носом в землю, я тебя предупреждал.
И я действительно начал падать, практически вертикально и именно, что носом в землю.
— Ну что, проверил? — сердито поинтересовался Гаврилюк, схватив меня за рукав гимнастерки и подставляя плечо. — Или ещё один опыт нужен?
— Проверил, — нехотя признал я, перенося на него часть веса. — Всё не так хорошо, как хотелось.
Он удерживал меня надёжно, но мне всё равно хотелось отстраниться. Раздражение не отпускало. Тело вело себя так, словно принадлежало другому человеку. Особенно унизительно было то, что слабость не сопровождалась какой–то резкой болью, которую можно терпеть и игнорировать. Ничего подобного. Просто ноги в любой момент могли решить, что стоять им больше не хочется.
Я мысленно разложил собственное состояние по признакам. Нарушение равновесия. Звон в ушах. Двоение в глазах. Тошнота. Слабость. Потеря сознания. Никакого особого медицинского образования для вывода не требовалось. Контузия. Причём тяжёлая. Я прекрасно понимал это и одновременно пытался убедить себя в совершенно противоположном — короткий отдых и организм вернётся в норму. Самому эта мысль казалась подозрительно удобной, но расставаться с ней не хотелось.
Мы успели пройти ещё несколько шагов, когда желудок неожиданно свело так сильно, что я согнулся почти пополам. Гаврилюк едва удержал меня на ногах. Меня стошнило. Желудок был практически пуст, поэтому на мостовую выплеснулось совсем немного густой горькой жидкости. Желчь обожгла горло, в глазах выступили слёзы, мышцы живота свело, а при следующем судорожном позыве наружу вышло лишь несколько капель. Я буквально повис на Грише, как мешок, ожидая, пока перестанет выворачивать.
— Ну, всё, Володя, хватит изображать здорового, — встревоженно и одновременно сердито произнёс Гаврилюк, придерживая меня за пояс. — Тебя уже желчью рвёт, а ты всё пытаешься куда–то идти.
Я несколько раз сглотнул, но горечь никуда не исчезла. В голове после приступа стало ещё тяжелее, а звон в ушах усилился до почти сплошного писка.
— Минут десять посижу — отпустит, — упрямо произнёс я, хотя теперь фраза прозвучала неубедительно.
Гаврилюк несколько секунд смотрел на меня, явно подбирая выражение поприличнее.
— Через десять минут ты, наверное, ещё и танк на руках поднимешь, — наконец усмехнулся он. — Давай хотя бы до стеночки доберёмся.
Спорить оказалось слишком тяжело. Мы медленно двинулись к ближайшему дому, и теперь я уже не пытался убрать его руку. Гриша принял на себя заметную часть моего веса, а я заставлял ноги переставляться одну за другой, стараясь смотреть только вниз и не переводить взгляд на дальние предметы. У стены, возле дверного проёма, лежала полоска тени. До неё было всего несколько метров, но последние два шага дались тяжелее всего. Левая нога опять задрожала, правая словно стала тяжелее раза в два, и когда Гаврилюк помог мне опуститься на землю, я почувствовал почти неприличное облегчение.
Штукатурка за спиной оказалась тёплой. Я осторожно прислонился к ней плечами, не касаясь затылком, потому что любое давление на голову отзывалось неприятной тупой болью где–то внутри черепа. Перед нами лежала улица, вдоль которой ещё тянулся сероватый дым от горящего немецкого грузовика. Отсюда хорошо было видно опрокинутую «полуторку», искорёженную раму нашей установки и валяющиеся неподалеку желоба. Дальше, за дымом, никакого движения уже не просматривалось. Немцы отступили, чёрные фигуры тоже ушли из поля зрения, хотя издалека всё ещё доносились отдельные выстрелы.
Гаврилюк растерянно топтался рядом. Он сделал два шага к машине, вернулся, посмотрел на меня, снова оглянулся на улицу, словно никак не мог решить, что сейчас важнее: тащить меня куда–то, следить за отходом немцев или звать кого–нибудь на помощь. В бою Гриша выглядел значительно увереннее. Там задача была понятной. Увидел врага — ищи укрытие, стреляй, помогай товарищу. А здесь рядом сидел человек, который вроде бы говорил связно и даже пытался шутить, но при этом не мог пройти десять метров без поддержки.
— Гриша, прекрати вокруг меня круги нарезать, — раздражённо попросил я. — У меня и без тебя всё перед глазами двигается.
— А что мне с тобой делать? — возмутился Гаврилюк, остановившись. — Ты вроде соображаешь нормально, а через три шага складываешься. Тебя в госпиталь надо тащить.
— Посижу немного, — отмахнулся я. — Глядишь, станет легче.
— Ты уже себе лечение назначил? — ехидно уточнил Гаврилюк. — Очень удобно. Врачей можно распускать.
— Не мешай человеку выздоравливать.
— Я бы с удовольствием, только человек всё время падает.
Я усмехнулся и тут же пожалел об этом. В висках болезненно дёрнуло, перед глазами пробежали серые пятна. Пришлось несколько секунд сидеть неподвижно и ждать, пока они исчезнут. Когда зрение очистилось, я снова посмотрел на опрокинутую «полуторку». В этом ракурсе машина выглядела особенно жалко. Помятая кабина смотрела на улицу пустым лобовым проёмом, остатки защиты из кровельных листов торчали рваными краями. На фоне всей этой картины я внезапно вспомнил о «ППД».
— Гриша, — позвал я, выпрямляясь, насколько позволяла больная голова. — Автомат достань.
Гаврилюк медленно повернулся.
— На хера тебе сейчас автомат? — раздражённо сказал он.
— Нужен! — упрямо ответил я. — Нельзя оружие бросать!
Гаврилюк закатил глаза и тяжело выдохнул.
— Сиди здесь, — проворчал он. — Только не вздумай вставать, пока меня не будет.
— Никуда не денусь, — пообещал я.
Гриша подошёл к передней части кабины, присел возле выбитого лобового стекла и заглянул внутрь. Несколько секунд он просто оценивал обстановку, следом сунул туда обе руки, повернул голову, попытался дотянуться до рулевой колонки и сразу отдёрнулся. По его лицу было видно, что внутри всё выглядит ещё хуже, чем снаружи. Разлитый электролит никуда не исчез, аккумулятор лежал в нижней части кабины, металл был смят, а сам «ППД» застрял так, словно специально выбрал самое неудобное место.