Страница 61 из 78
Глава 21
Сначала вернулся звук.
Не весь сразу, а как–то странно, искажённо, словно уши залили водой, а окружающий мир отодвинули на несколько десятков метров. Где–то далеко гудело, звенело, что–то металлически скрежетало, и сквозь этот «черный шум» пробивался человеческий голос. Он то приближался, то снова проваливался куда–то в пустоту, и я никак не мог понять, слышу его на самом деле или он существует только у меня в голове.
— Володя! Володя, очнись! — надрывался Гаврилюк, и даже сквозь звон в ушах я различил в его голосе настоящее отчаяние. — Да очнись же ты! Ты меня слышишь⁈
Я попытался открыть глаза.
Получилось не сразу.
Веки словно налились свинцом, а когда наконец разлепились, никакой пользы это не принесло. Перед глазами плавало мутное серое пятно, пересечённое тёмными полосами. Оно медленно качнулось вправо, вернулось обратно, расплылось, на мгновение стало резче, и я внезапно понял, что смотрю на приборную доску «полуторки».
Только находилась она почему–то совершенно не там, где должна была быть — над головой
Я лежал на левом боку, в «позе эмбриона».
Голова упиралась во что–то жёсткое, левое плечо ныло так, будто на него свалили мешок с цементом, колени были согнуты под неудобным углом, а руль упирался в грудь. Солнце проникало в кабину через разбитое лобовое стекло, которое почему–то располагалось вертикально.
Я попытался пошевелиться.
Мир вокруг качнулся. И начал медленно вращаться. К горлу подкатила тошнота. Я зажмурился, вцепившись пальцами во что–то металлическое, дождался, когда ощущение вращения немного ослабнет, и снова открыл глаза.
— Володя! — вновь заорал Гаврилюк. — Сошников, мать твою, да отзовись!
Теперь я увидел его.
Гриша сидел на корточках прямо перед выбитым лобовым стеклом. Его лицо оказалось почти на одном уровне с моим, только снаружи, за покорёженной рамкой. Сначала я видел двух Гаврилюков. Один немного левее, второй правее. Они синхронно двигались, хмурились и что–то кричали. Я моргнул несколько раз, попытался сфокусироваться на переносице ближайшего и, наконец, заставил оба лица слиться в одно.
Гаврилюк был весь в пыли, по лбу тянулась грязная полоса. Губы быстро двигались, а голос всё равно доходил до меня словно через толстую стену.
— Чего орёшь?.. — прохрипел я и сам удивился тому, насколько чужим оказался собственный голос.
Гриша замер.
На его лице мелькнуло такое облегчение, что я даже попытался усмехнуться.
— Живой! — выдохнул Гаврилюк, снова подавшись к лобовому проёму. — Володя, ты меня слышишь? Руками можешь шевелить? Ноги чувствуешь?
— Если будешь так орать, скоро вообще ничего слышать не буду, — пробормотал я, пытаясь поднять голову. — Что случилось?
— Ты перевернулся! — выкрикнул Гаврилюк, ткнув рукой куда–то в сторону кузова. — Танк выстрелил! Снаряд рядом с тобой рванул, в десятке метров, машину ударной волной швырнуло на бок! Я уже думал, всё, приехали!
Я закрыл глаза.
В памяти всплыло последнее мгновение: угол дома впереди, спасительный переулок, Гаврилюк, размахивающий руками. И внезапная белая вспышка.
Повезло — не прямое попадание. Если бы танковый снаряд угодил в «полуторку», я бы сейчас не разговаривал с Гришей и не пытался понять, почему приборная доска находится над головой.
Я снова открыл глаза.
— Долго я тут валяюсь? — спросил я, с трудом удерживая взгляд на Гаврилюке.
— Да какие долго! — раздражённо отмахнулся он. — Минуту, может, даже меньше! Я сразу к тебе рванул, как только пыль немного разошлась. Давай выбирайся, пока эти сволочи не решили проверить результат ещё одним снарядом.
Всего минута в отключке?
А ощущалось так, будто между вспышкой и голосом Гриши прошла половина дня.
Я попытался подтянуть ноги.
Левая ступня упёрлась в боковую стенку кабины, которая теперь выполняла роль пола. Правое колено скользнуло по сиденью. Всё тело немедленно отозвалось болью в десятке мест, но ничего такого, что напоминало бы перелом или серьёзное ранение, я пока не чувствовал.
А вот с головой всё было намного хуже.
В ушах продолжал стоять непрерывный звон. Где–то за ним слышалась стрельба, но отдельные звуки сливались в глухой треск. Перед глазами время от времени пробегали тёмные пятна. Стоило повернуть голову чуть быстрее, как дома за Гаврилюком начинали медленно наклоняться.
Похоже, меня конкретно контузило.
— Гриша, машина на каком боку? — спросил я.
Гаврилюк уставился на меня с недоверием.
— Ты серьёзно сейчас?
— Абсолютно.
— На левом! — повысил голос Гриша. — Водительской стороной на мостовой. Пассажирская дверь сверху.
Я посмотрел вверх.
Точнее, туда, где теперь находился верх.
Пассажирское место оказалось почти над моей головой, а дверь за ним действительно лежала горизонтально, словно крышка большого железного ящика. Её нижний край был немного вмят, но сама дверь вроде бы сохранилась.
Но хуже было другое — в ногах пассажирского места стоял аккумулятор, который мы использовали для запуска «эрэсов». Только теперь пол кабины превратился в вертикальную стенку, и тяжёлая батарея висела на ней боком.
Крепление каким–то чудом выдержало.
Но именно, что каким–то чудом — металлическая планка, которой аккумулятор притянули к полу, выгнулась дугой, один край крепления заметно вытянуло, и черная эбонитовая коробка теперь висела под ненормальным углом, словно собиралась при следующем толчке сорваться и рухнуть прямо на меня.
— Вот только тебя мне сейчас не хватало… — пробормотал я, вглядываясь.
По стенке батареи тянулись мокрые дорожки.
Электролит.
Аккумулятор оставался целым, корпус вроде бы нигде не треснул, однако после переворота жидкость начала вытекать через неплотные пробки и вентиляционные отверстия. Вскоре тонкие «ручейки» электролита соберутся в капли, которые начнут падать точно на меня.
Я упёрся рукой в сиденье и попытался подтянуть корпус.
В голове сразу поплыло.
Пришлось замереть.
Первая капля электролита сорвалась с нижнего края корпуса и упала мне на сапог.
Следом ещё одна.
Я торопливо отдернул ногу.
— Прекрасно, — процедил я. — Просто замечательно.
— Володя, хватит трепаться! — рявкнул Гриша. — Лезь наверх!
Я кое–как извернулся, опустил ноги вниз и начал привставать.
И тут меня резко дёрнуло назад.
Ремень больно впился в плечо.
Я чуть не рухнул обратно на бок.
— Да твою же мать…
Попытался встать ещё раз.
Не получилось.
Что–то намертво удерживало меня внутри кабины.
Несколько секунд я тупо смотрел на собственное плечо, пытаясь заставить заторможенную взрывом голову решить простейшую задачу. Ремень уходил куда–то вниз и назад. Проследив его взглядом, я, наконец, увидел приклад своего «ППД».
Автомат при перевороте зажало между стенкой кабины и рулевой колонкой. То ли магазин, то ли рычаг взведения затвора зацепились за покорёженный металл, а ремень, всё ещё висевший у меня через плечо, натянулся как буксировочный трос.
Я потянул оружие за приклад.
Никакого результата.
Дёрнул сильнее.
«ППД» только глубже застрял где–то возле руля, а ремень ещё сильнее прижал меня к кабине.
Сверху снова закапало.
Теперь уже чаще.
— Володя, ну, что там у тебя⁈ Чего ты застрял? Давай, быстрее! — потребовал Гаврилюк, снова заглядывая через лобовой проём.
— Автомат застрял, — раздражённо бросил я. — Ремень не даёт вылезти.
— Сними ремень через голову!
Я попробовал.
И почти сразу отказался от этой затеи.