Страница 4 из 78
Глава 2
Оба трофейных «Цюндаппа» действительно стояли за баней, в густых кустах. Мотоциклы загнали под ветви орешника и прикрыли еловым лапником, поэтому с поляны они почти не просматривались. Из зелени выступал лишь край колеса, покрытого подсохшей грязью, да тускло поблёскивала под листьями металлическая дуга оружейного вертлюга на коляске.
Гаврилюк первым раздвинул ветви и принялся освобождать ближайшую машину. Он работал уверенно, не суетясь и не тратя времени на лишние разговоры. Быстро снял лапник с руля, бака и двигателя, отбросил ветви от колёс, присел возле заднего колеса и внимательно осмотрел кардан и подвеску. По тому, как Григорий касался рычагов, проверял свободный ход руля, покачивал мотоцикл и прислушивался к едва заметным звукам металла, становилось понятно, что перед нами не случайный человек, а настоящий профессионал, водитель мотоцикла, привыкший отвечать за машину и замечать неисправность раньше, чем она заявит о себе треском, скрежетом или внезапным заклиниванием.
Я занялся вторым «Цюндаппом». Открыл бак, проверил бензин, осмотрел шины и крепления коляски. Машина выглядела исправной. Карданная передача не имела видимых повреждений, под двигателем не было свежих потёков масла, тросы управления двигались свободно. Несколько часов за кустами мотоциклам не повредили. Кулешов и Климчук стащили ветви с коляски, установили на вертлюг пулемёт, сложили в коляску запасные «улитки», уложили запасные стволы в специальные крепления.
Зимин подошёл ближе, посмотрел на обе машины и показал на коляски.
— Метёлкин садится к Вовке, я к Грише, — решил сержант. — Климчук едет за Сошниковым, Кулешов за Гаврилюком.
Сержант залез в коляску, поерзал, устраиваясь поудобнее. Он прижимал раненую руку к груди и старался держать плечо неподвижно. Метёлкин некоторое время разглядывал предложенное место с видом аристократа, которому вместо кареты подали телегу. Его лицо оставалось серым, под глазами появились черные круги, шишка на виске начала наливаться багровым цветом.
Когда он все–таки, тяжко вздохнув, полез в коляску, его сильно качнуло, но я успел протянуть руку и придержать его за плечо.
— Ваня, осторожнее, — предупредил я его.
Метёлкин, с трудом влезший на сиденье, мгновенно выпрямился, и смерил меня холодным, недовольным взглядом.
— Какой я тебе Ваня, красноармеец Сошников? — высокомерно отчеканил он. — Обращайся ко мне: товарищ лейтенант. Мы с тобой не приятели и не соседи по казарме.
— Понял, товарищ лейтенант, — покладисто отозвался я и убрал руку.
— Вот и запомни, — добавил Метёлкин, одёргивая гимнастёрку.
Зимин усмехнулся, наблюдая за ним.
— Ванечка, ты сначала научись на ногах ровно стоять, а уже после занимайся воспитанием личного состава, — проворчал сержант. — Сошников тебя подхватить хотел, а не в родственники записаться.
Метёлкин недовольно сжал губы, но Зимину не возразил.
— Товарищ лейтенант, — максимально официальным тоном обратился я к адъютанту. — Вы сможете вести огонь из пулемета?
Метёлкин поднял подбородок.
— Я не ранен. И вполне способен на боевые действия.
— Тогда будешь исполнять обязанности бортстрелка! — уже совсем другим тоном велел я. — Смотри вперед на сто восемьдесят градусов. Назад башкой не крути, а то отвалится.
Лейтенант бросил на меня раздражённый взгляд, но вторично «ставить на место» не стал. Видимо, даже его упрямство имело какой–то предел. Он осторожно проверил крепление «МГ» к вертлюгу, размещение патронов, и положил руки на борта.
Кулешов сел позади Гаврилюка, Климчук занял место за мной.
Пока не взревели двигатели, Зимин определил порядок движения.
— Вовка ведёт, Гриша держится следом, — произнёс сержант, оглядывая нас. — В лесу не разгоняться. На гати вообще ехать с черепашьей скоростью. Увидите повреждение — останавливаетесь. Мы от колонны отстали примерно на час, так что спокойно догоним, если сами технику не угробим.
Я открыл бензиновый кран, подкачал топливо, включил зажигание и несколько раз нажал на рычаг кик–стартера. Двигатель отозвался не сразу. Первый толчок прошёл впустую, при втором внутри цилиндров сухо хлопнуло, выхлопная труба выпустила облачко сизого дыма. С третьей попытки мотор схватил, задрожал на низких оборотах, несколько раз кашлянул и заработал ровнее.
Гаврилюк запустил второй «Цюндапп» почти одновременно. Его двигатель загрохотал увереннее, сразу набрал устойчивые обороты. Я оглянулся на Климчука, дождался его кивка, посмотрел на Метёлкина. Лейтенант держался за борт, лицо у него напряглось, но он был готов. Я поднял ладонь, показывая начало движения, включил передачу и осторожно вывел мотоцикл из кустов.
Колёса сразу продавили мягкую землю. Коляска качнулась, Метёлкин с трудом удержал равновесие. Я прибавил газ, провёл машину между зарослями орешника и выбрался на поляну. Гаврилюк плавно, без рывка вывел второй мотоцикл и пристроился следом, сохраняя между нами дистанцию в десять шагов.
Мы проехали мимо дома и сарая. Справа догорал броневик «Sd.Kfz. 221», так здорово нам послуживший. Пламя уже охватило моторное отделение и выбивалось через решётчатый верх башни, броня почернела, ветви деревьев вокруг превратились от жара в обугленные прутья. Над ним поднимался плотный столб дыма, наверняка видимый издалека — теперь оставшийся на просёлке неугомонный гауптман точно поймет, что всё пошло не по плану. Да и наблюдатели на холме в Клённиках засекут подозрительное явление.
Следы широких сдвоенных шин грузовиков уходили, казалось, прямо в лесную чащу. Пять тяжёлых машин выворотили тонкий слой дерна, оставив глубокие колеи, превратившиеся в канавы с густой грязью и мне приходилось брать правее, практически прижимаясь к деревьям, где земля оставалась плотной и могла удержать мотоцикл с тремя седоками. Ветки задевали лицо, скользили по рукавам, цеплялись за ствол пулемета.
«Цюндапп» тяжело переваливался через корни. Переднее колесо прыгало, подвеска сжималась до упора, коляску бросало в сторону. Метёлкин держался обеими руками за борта. При особенно сильных толчках он закрывал глаза и прижимал подбородок к груди, пережидая боль, но не стонал и не жаловался.
Гаврилюк двигался следом уверенно, повторяя мою траекторию. В редкие моменты, когда дорога выпрямлялась, я видел его в зеркале. Он держал дистанцию и не пытался приблизиться, понимая, что на такой дороге любое внезапное торможение может закончиться столкновением.
Я еще не успел толком отойти после боя — перед глазами время от времени возникала маленькая лесная поляна, на которой мы оставили Панкратова. Я видел тяжёлое неподвижное тело Матвея, его руки, уложенные вдоль боков, и лицо, не потерявшее привычное выражение уверенной силы. Следом вспоминался Круглов, а рядом появлялся Мишка Седых. Утром нас было восемь. Теперь осталось пятеро. А из первоначального состава разведроты — всего двое. Эта жуткая арифметика давила сильнее усталости.
Я заставлял себя сосредоточиться на управлении мотоциклом. Воспоминания мешали удерживать руль и выбирать проход между корнями.
Дорогу впереди преградила сломанная сосновая ветвь, толстая, с целой охапкой зелёных иголок. Вероятно, её сорвал верх кабины одного из грузовиков. Я поднял руку и затормозил. Гаврилюк остановился позади. Климчук спрыгнул с седла, оттащил ветвь в сторону и вернулся. Метёлкин, словно очнувшись, осторожно приподнялся в коляске, огляделся, поморщился и провёл пальцами по шишке на виске.
— Товарищ лейтенант, как голова? — спросил я, не глядя на него.
— Терпимо, — сухо отозвался он. — Продолжайте движение, красноармеец Сошников.
— До болота совсем немного, — заметил Зимин со второго мотоцикла. — На гати трясти будет сильнее.