Страница 30 из 78
Глава 10
Я ещё раз осмотрел окраину деревни. За полчаса, проведённые под яблонями, расположение ближайших построек успело отпечататься в памяти до мелочей. Крайняя изба стояла к огороду задом, к единственной деревенской улице передом, всё как полагается. Позади неё темнел невысокий сарай, дальше тянулся плетень, ограждавший огород. Вдоль него росли густые кусты крыжовника. Немец стоял возле переднего угла избы, невидимый со стороны деревни. Видимо, это место он выбрал нарочно, чтобы покемарить. Спиной он опирался на стену, голову склонил к груди, винтовку держал возле правой ноги.
В сереющем предрассветном воздухе уже начинали проявляться очертания домов, и нужно было решать быстрее — брать «языка» или удовлетвориться внешним наблюдением. Но оно, естественно, точной картины не давало — сколько немцев спало в избах, я не знал. Если судить по числу грузовиков, то здесь мог разместиться батальон, но машины могли привезти и меньше людей, если часть объема кузова занимало имущество и боеприпасы.
Наконец я решился.
— Берем, Гриша! — прошептал я, повернувшись к Гаврилюку. — Пойдем вдвоем. Ты выдернешь винтовку, я оглушу. Потом хватаем за руки и ноги, и тащим в сад. Стрелять только если нас обнаружат.
— Понял, — кивнул Гаврилюк.
Ляпищев лежал чуть позади нас, прижавшись грудью к земле и почти уткнувшись лицом в землю. Деловитость исчезла с его лица, уступив место страху. Он впервые оказался настолько близко к врагу и только сейчас окончательно понял, чем разведка отличается от переноски бумаг.
— Ляпищев, мы быстренько сбегаем в деревню, а ты останешься здесь, — негромко распорядился я. — Из сада не выходить. За нами не лезть.
Проводник приподнял голову.
— Как это — один останусь? — испуганно переспросил он. — Вы уйдёте, а я здесь один? Может, я лучше с вами?
— Нет. Жди на месте! Когда вернёмся, сразу поведёшь к проходу между участками.
— А если вы не вернётесь? — осторожно поинтересовался Ляпищев.
— Тогда доложишь начальству все обстоятельства.
— Очень ободряющее распоряжение, — пробормотал он, с тревогой взглянув на крайнюю избу. — Я ведь предупреждал, что полезнее в канцелярии.
— Ляпищев, ты задолбал! — произнёс я, приблизив лицо к его уху. — Лежишь здесь и ждёшь.
Я отвернулся от проводника и ещё раз посмотрел на немца. Его положение не изменилось. Голова оставалась опущенной, левая рука безвольно висела вдоль тела, пальцы правой едва придерживали винтовку. Если часовой и не спал, то за такую службу заслуживал пару хороших оплеух.
— Пошли, — выдохнул я.
Мы, пригнувшись, вышли из–под яблонь и перебежали к кустам крыжовника. Переползли под ними к плетню. Ветки росли густо, цеплялись за гимнастёрку, царапали ладони и лицо. Земля под кустами была холодной и влажной. Я приподнялся и посмотрел сквозь щель между жердями. Часовой продолжал стоять у стены. Отсюда я видел его лучше — до него было метров пятнадцать. Молодой, широкоплечий, в расстёгнутом у горла мундире. Каска сдвинута на затылок. Подбородок почти касается груди. Винтовка опирается прикладом о землю, а ладонь лежит на ложе без всякого усилия. Немец дышал медленно и глубоко. Даже на таком расстоянии было заметно, как поднимаются и опускаются его плечи.
Я показал Гаврилюку на небольшой пролом в плетне. Через него можно было протиснуться боком, не перелезая через верх. Гриша кивнул.
Мы пробрались в огород. Между грядками оставались узкие полосы утоптанной земли. Ботва доходила до колен, влажные листья оставляли на голенищах следы. Один быстрый рывок и мы укрылись в тени сарая. От него до избы было всего метров пять–шесть, но совершенно открытого пространства через утоптанный задний двор. Никаких укрытий не было.
Немец шевельнулся.
Я замер. Гаврилюк застыл рядом.
Часовой медленно пошевелил плечами, винтовка качнулась в его руке, и чуть не упала, и он машинально сжал пальцы на ложе, так и не проснувшись.
Я выждал несколько секунд и показал Грише на заднюю стену избы. Мы бегом, стараясь не бухать сапогами, пересекли двор, и прижались к брёвнам. От дома пахло старым деревом, золой и тёплым человеческим жильём. За стеной никто не двигался. По крайней мере, я не услышал ни скрипа половиц, ни голосов, ни шагов.
Я осторожно выглянул из–за угла. Немец стоял совсем рядом — метрах в трех. Обернувшись к Гаврилюку, я кивнул, подтверждая захват, и перебросил автомат на спину, освобождая руки. Затем взмахнул рукой и выскочил.
Возле часового мы оказались одновременно. Гриша выдернул винтовку, а я со всей силы пробил немцу правый хук в солнечное сплетение, вложив в удар движение корпуса.
Часовой судорожно раскрыл рот. Воздух вылетел из его лёгких с сиплым свистом. Лицо немца исказилось от боли, глаза вылезли из орбит, тело обмякло. Он согнулся, обеими руками потянулся к животу и начал оседать.
Гриша подхватил его за воротник, не позволив упасть на землю, а я сорвал с головы каску и ударил кулаком по макушке. Голова часового качнулась, ноги подломились окончательно.
— Хватай его! — выдохнул я.
Гаврилюк забросил винтовку в кусты крыжовника и ухватил пленного под мышки. Я схватил за ноги.
Мы оттащили немца за угол дома. Там бросили на землю и связали его же ремнем, сняв с него подсумки. Затем подхватили тяжелое тело поудобнее и понесли к сараю. Голова часового свисала, каблуки сапог царапали утоптанную землю, мундир задрался на спине. Признаков сознания он не проявлял, и я уже начал опасаться, что удар получился слишком сильным, однако грудь пленного продолжала подниматься, а из раскрытого рта вырывалось хриплое дыхание. Я мельком вспомнил, что вот точно так же всего сутки назад мы тащили через лес тело Панкратова. Правда, Матвей был почти в два раза тяжелей немчика.
До плетня оставалось несколько шагов, когда за спиной скрипнула дверь.
— Kurt, wo bist du? (Курт, ты где?) — раздался раздражённый голос.
Мы замерли прямо посреди огорода.
На крыльцо вышел унтер–офицер. Он был без оружия, в расстёгнутом мундире, с ремнём в руке. Несколько мгновений унтер смотрел на пустое место возле стены, словно не мог понять, куда исчез часовой. Его взгляд опустился к земле и остановился на каске.
— Alarm! — заорал унтер, быстро сообразив, что каски без владельца просто так на земле не валяются.
Я выпустил ноги пленного, развернулся и перебросил «ППД» со спины в руки. Очередь ударила по крыльцу. Несколько пуль вошли в тело унтера. Его дёрнуло, развернуло боком, но он удержался на ногах, и исчез в избе, захлопнув за собой дверь. На брёвнах остались светлые следы отколотых щепок, над ступенями поднялась пыль.
— Alarm! Alarm! — подхватили в глубине деревни.
— Поднимай! — рявкнул я Гаврилюку.
Мы подтащили немца к плетню, перебросили на ту сторону, протиснулись следом. Ветки крыжовника зацепились за мундир пленного, я рванул, раздирая ткань.
За спиной хлопали двери домов, кто–то громким голосом командовал «Zum Kampf!» (К бою!). Тишина, лежавшая над Грушевкой, разлетелась вдребезги. Но мы уже добежали до яблонь.
Ляпищева там не оказалось.
Я посмотрел вправо, влево, на примятую траву возле дерева. Место, где он лежал, пустовало.
— Сбежал, гад, — процедил Гаврилюк.
— Дорогу помнишь?
— Помню. Проход один. Найду.
На огород выскочили немцы — поднятые по тревоге, в расстегнутых мундирах, без касок, но с винтовками в руках. Увидев нас на краю сада, они дружно вскинули «Маузеры» и дали слитный залп. Пули срезали ветки над головой, впились в ствол яблони — все–таки целиться в утреннем сумраке немцам было сложно.
Я опустился на колено, прижал к плечу приклад «ППД» и дал длинную очередь.