Страница 70 из 87
Глава 22
— Твою ж мать…
Я рванул вперёд, чтобы перехватить монету, но не успел. Пацан швырнул её в аквариум. Золото сверкнуло в воздухе и с глухим бульком ушло под воду, прямо в щупальца Освальда. При этом я был уверен на сто процентов, что мальчишка стащил её у родителей и теперь начнутся проблемы.
Не прогадал. Как только Освальд увидел монету, его глазищи, — и без того странные по человеческие меркам, — мгновенно заблестели жадностью. Будто бы нервничая, осьминог начал менять цвет, пошёл пятнами и бегающими полосками.
Освальд схватил монету, воровато огляделся по сторонам, а в следующий момент… и стало будто в космосе темно. Осьминог выстрелил чернилами, которые в мгновение заволокли весь аквариум. Внутри бурлило и клокотало.
— Лука! — тем временем к мальчику подошёл хмурый отец. — Где та монетка, которую я тебе дал? Нам нужно заплатить за стол!
Пацан же испугался настолько, что не мог ничего кроме как бекать и мекать. Глазищи распахнулись, губы задрожали, а руки теперь нервно теребили край рубашки. И вот что мне теперь делать? Вздохнув, я подошёл к синьору, достал из кармана свою собственную золотую монету и сказал:
— Вот, возьмите мою. Вашу Лука выбросил в аквариум.
Отец посмотрел на меня, потом на монету, на сына и снова на меня.
— Не нужно, синьор Маринари, — сказал он. — Оставьте себе. Я же должен был заплатить за стол, так что вопрос решён. Считайте, что я уже расплатился.
А мальчик, видимо, понял, что натворил и оперативно свалил к другим детям, с которыми играл до своей выходки. Дети же примерно с половину минуты понаблюдали за танцем чернил, решили что это неинтересно, и разбежались по залу кто куда.
Но вот конкретно я задержался. Мне всё это было куда интересней, нежели танцы с тросточками, потому что я почувствовал, как внутри аквариума что-то изменилось. Как будто вместе с чернилами в воду проникла сама тьма. Холодная и… чужая, что ли?
— Интересно…
Муть окончательно осела минут через пять, и на дне аквариума я увидел вилку. Обычную металлическую вилку, чуть потемневшую от времени. Освальд схватил её одним из своих щупалец, высунул из аквариума и протянул мне. А когда я забрал этот таинственный столовый прибор, как ни в чём ни бывало продолжил танцевать.
Я повертел вилку в руках. Откровенно не понял, откуда она взялась, но никакой магии в ней не почувствовал. И тут же в голову пришло решение провести эксперимент.
— Ну-ка, ну-ка, — сказал я, доставая из кармана медную монетку. — Проверим…
Медяшка полетела в аквариум и начала медленно тонуть, но Освальд отреагировал на неё совершенно иначе. Схватил её и тут же выбросил наружу с такой брезгливостью, как будто бы хотел сказать, мол, нечего мне тут мусорить.
Допустим. Теперь попробуем с серебром. Вторая монета стремительно полетела в аквариум, и так же стремительно из неё вылетела. А осьминог, глядя на меня, покрутил щупальцем у виска и неподдельно обиделся.
— И финальный этап, — пробубнил я себе под нос и бросил Освальду ту самую монетку, что хотел отдать отцу егозливого Луки.
И вот тут изначальная история повторилась — снова блестящие жадностью глаза, снова впрыск чернил и снова водоворот.
— Вот как это работает, значит…
Через пять всё улеглось, а на дне аквариума я увидел… нет, не вилку. Теперь там лежал старый серебряный подстаканник — такой же, какие выдают в поездах дальнего следования. Вот только красивый, зараза, с узорчиком и изображением каких-то фантастических существ, которых я даже в геральдике никогда не наблюдал.
И тут же я сделал вывод. Освальд — это какой-то живой обменный пункт, который взамен золота отдаёт рандомные предметы прямиком из бездны. Однако прямо сейчас у него хватает сил только на кухонную утварь и всё, что связано с кухней. Сперва вилка, теперь подстаканник…
— Благодарю, — сказал я Освальду, принимая таинственный предмет из его щупалец.
Взял. Осмотрел. И понял, что такого я никогда даже близко не видел — так или иначе, а насмотренность в современном мире и у современного человека огромная. И, например, теми же египетскими иероглифами или арабской вязью мозги не удивишь, пускай я и не умею их читать. А тут… все эти закорюки и узоры впервые на экране.
— Ладно, — решил я, пряча подстаканник в карман. — Позже поэкспериментируем ещё раз. Не хватало ещё разориться ради пары вилок…
С тем я вернулся на кухню и приступил к готовке. В целом, день прошёл нормально и без происшествий. Гости довольны, Освальд отрабатывает харчи, морепродукты Матео потихонечку становятся полуфабрикатами.
Из интересных событий разве что Петрович со своим отгулом. Домовой попросил отпустить его и синьору Женевру на свидание в какую-то резиденцию.
— Иди, конечно, — сказал я, а потом ради любопытства поискал в сети информацию про эту самую резиденцию. Искал, искал, но так ничего и не нашёл. Как будто бы не существовала она. Впрочем, наверняка это какое-то домовиное место, и в открытом доступе про него не напишут.
Что ж. Спать я сегодня лёг в кои-то веки вовремя. И даже всю ночь залпом проспал! Но вот под самое утро, буквально за час до звона Сан-Марко и окончания аномальной ночи, меня разбудил шум с первого этажа.
И слово «шум» — это очень куцее определение тому, что я услышал. Крики, визги, лязг металла о металл, выстрелы из пушек и такой грохот, будто бы кто-то нарочно ломает мебель. Венеция разбушевалась, короче говоря.
Наскоро одевшись, я спустился вниз и…
— Охренеть.
Весь зал был перевёрнут вверх дном. Стулья валяются, а один стол даже был разломан пополам, — хотя мебель в «Марине» качественная и сломать её не так-то просто. Помимо прочего весь пол был усыпан обломками сабель, кинжалами, ядрами и какими-то непонятными ошмётками одежды.
Ну а самый странный предмет валялся в углу — огромный поварской черпак, больше похожий на двуручный молот, ещё и шипами усыпанный. Страшная штука. Страшная, и смешная одновременно.
Дверь на улицу была открыта настежь, — хотя я точно помню, как запирал её на ночь, — а Освальд глядел в проём и грозил в него сложенными из щупалец кулачками. Нападения. На «Марину» произошло нападение, но синьор осьминог каким-то образом отбил его. Я сразу же понял, что нападавших было двадцать пять человек.
— Любопытно, — сказал я, подходя к аквариуму. — Освальд, ты ничего не хочешь мне рассказать?