Изменитель

В возникшей паузе Леонид Ильич вдруг сказал:

— Постойте, но ведь я сейчас должен уйти со сцены, да и Владимир Ильич тоже..

Все снова обернулись на сцену, и голос разъясняющего прокричал актерам:

— Владимир Ильич и Леонид Ильич, уходите со сцены. Спектакль окончен.

3

В фойе Толик увидел Инцкирвели и хотел было ретироваться в сторону служебного хода, смешаться с толпой, но было поздно: композитор двинулся к нему. Толик протянул ему руку.

— Поздравляю! Я видел оперу!

— Не сомневаюсь, раз вы здесь! Кажется, все получилось именно так, как задумывалось, – грустно проговорил Инцкирвели и вдруг поинтересовался: – А вам действительно понравилась постановка?

— Да, – сказал Толик совершенно упавшим голосом, – понравилась.

— Само собой, там много было разного, – стал развивать тему композитор. – И кое-что следовало бы чуть-чуть поправить. Но в целом.. Просто здорово. Настоящее зрелище. И даже сон Леонида Ильича многое добавил, сделал историю глубже и многослойнее. Зря я переживал. Да и вы, наверное, поняли, что были излишне критичны. Но это свойство молодости. Вы видели, люди в зале были просто ошеломлены! Какая экзальтация охватила их. Ради этого мы, творцы, и живем!

— Мой сосед даже бился в конвульсиях, – сообщил Толик.

— Вот! Природу-то не обманешь. Я приглашал и Эдисона, но он почему-то не пришел. Наверное, заболел. Так ведь бывает, когда у коллеги удачная постановка, а собрат по цеху берет и не приходит. Вот и думай тут что хочешь. Так, значит, вам действительно понравилось?

— Ну да, – вяло подтвердил Толик.

— Завтра будет еще спектакль. Правда, Леонид Ильич уже не придет, – с сожалением сказал Инцкирвели.

— Да, без него постановка много потеряет, – грустно проговорил Толик.

— А вы тогда сомневались и меня укоряли, а ведь в результате-то успех. И какой успех! Ошеломительный!

— Вано Георгиевич!

Толик услышал за спиной знакомый голос. Обернувшись, он увидел Кике.

— А вы, я вижу, уже даете интервью нашему сотруднику! – прокричал восхищенный главред и обнял Инцкирвели. – Это гениально! Собрать в одной опере и Ленина, и Леонида Ильича! Здорово, что вы так придумали! Замысел подавляет своей монументальностью. Всей редакции расскажу об этом триумфе. Дерзко и гениально! Хотя я многого ждал, но тут прямо обомлел!

— Ну а что мы тут, в фойе, это все обсуждаем, пойдемте, милый мой Кике, в ресторан и уж там-то дадим волю вашему восхищению, – предложил Инцкирвели. – Под водочку и севрюгу слушать комплименты, поди, приятнее?

4

Пока Толик общался с Инцкирвели, в банкетном зале под самой крышей Дворца съездов разворачивался последний акт октябрьских торжеств. Здесь собрались те, кто должен был чествовать почетных гостей юбилея, среди которых и дон Балтасар, и Изольда Павлова. По всему пространству зала стройными линиями выстроились столы со скатертями, спускавшимися до пола. На столах уже стояла богатая закуска из белорыбицы, черной и красной икры. Ими были обложены жирнющие фазаны, запеченные с яблоками, возвышавшиеся в центре каждого стола. На отдельных столиках у стены в раскрытых металлических боксах лежали белые грибы в сметане огратен, медальоны из дичи в соусе пуаврад, стерлядка, запеченная в шампанском, нельма в белом вине, шашлычок из мяса двухнедельных ягнят, индейка с галантином и студень из бараньих язычков. На отдельных столах стояли батареи «Посольской» водки, «Советского» шампанского, грузинских полусладких и испанских сухих вин.

Словом, это был не прием, а настоящий кремлевский пир.

Но прежде, чем начался новый виток торжества, на невысокую эстраду вышел представительный седоватый мужчина, тот самый, который еще недавно разъяснял Брежневу смысл происходящего на сцене.

Он оглядел собравшихся, щурясь так, как капитан большого корабля вглядывается в широкое море, и сказал:

— Товарищи! От имени ЦК партии, от имени всех членов Политбюро я приветствую вас здесь, в сердце нашей столицы, в городе, где покоится прах нашего с вами Ленина, самого великого человека на земле, имя которого вечно, а может быть, и более того. Значительно более! Это давно доказали наши ученые. Да вы и сами это знаете. Мне особенно приятно это говорить в тот момент, когда вы увидели величайшую постановку нашего времени, в которой был освещен малоизвестный, но очень значительный эпизод из сна Леонида Ильича Брежнева, связанный с именем Ленина.

Вся Москва сегодня в алых стягах и транспарантах! В алых бантах и плакатах, славящих революцию. Сегодня я шел по улице 25 Октября, и десятки транспарантов с правописанием еще царской России напомнили о великой дате.

Все мы с вами любим алый цвет. Он о многом нам всем напоминает. Об очень многом! И прежде всего о патетике тех славных дней и крови, которая стала для нас символом победы и величия наших завоеваний. Кровь скрепляет более, чем что-либо. Именно кровь.

Великие титаны Возрождения творили в эпоху, когда во Флоренции правили тираны Медичи, а в Мадриде царствовала инквизиция. Тогда кровь была не дороже пыли! Но разве об этом вспоминаем мы сейчас, а не о высоком предназначенье искусства и моральных эталонах? Высокое нуждается в крови. Только кровь способна пробудить истинные чувства. Только кровь. И те, кто этой кровью скреплены, никогда не забудут трудные дороги нашей истории, ее назидательный пафос, священную дидактику эпохи титанов! С праздником, друзья! С Октябрем!

Потом к этому мужчине стали подходить по очереди приглашенные, и он им вручал красные бархатные коробочки. Подошла очередь дона Балтасара.

— Благодарю за службу Родине, – сказал седой и протянул дону Балтасару коробку.

Испанец тут же раскрыл ее и увидел золотые памятные часы.

— Носите на здоровье, – сказал седой.

— А что с Кубой? – тихо, но отчетливо спросил его Балтасар.

— А я не знаю. Они что-то решили. А что решили, мне не сказали.

— Но я ведь передал, и вы обещали, и потом тот, который от вас приходил, он тоже обещал, – пробормотал дон Балтасар. – Разве это не ваш человек?

Но седой как-то разволновался и знаком показал, что говорить больше не стоит.