Изменитель

Глава 13 Бремя неопределенности

1977 год. Москва.

Арбат, 43

1

Дворники укрепляли красные флажки на столбах вдоль Арбата, готовясь к ноябрьским праздникам. По улице волочились троллейбусы. Толпа, ежась, проходила под натянутым через улицу прямо над переходом транспарантом «Имя Ленина вечно».

Прямо под окнами Балтасара был переход с постовым инспектором. Милиционер, остановив пешехода, что-то ему втолковывал, тот соглашался, виновато качая головой и разводя руками.

Для Балтасара это был скучнейший день накануне радостного 7 Ноября, любимого праздника в году. Ради этого дня, считал он, человечество горбатилось тысячелетиями, а теперь имеет полное право уважать себя.

Пошел мелкий снег. Ложась на дорогу, он превращался в сероватую неприятную жижу, которая разлеталась под ногами, пачкая обувь и брюки.

— Это еще не зима, – говорил себе с сарказмом дон Балтасар. – Ведь это белое еще не такое белое, каким оно должно быть в настоящие холода, когда станет снегом.

В тот день старика накрыло состояние, похожее на то, что возникает накануне болезни. Чтобы сбить мрачный утренний тонус, он решил сходить в ту самую «Диету», что прямо под его квартирой. Закрыв дверь, он вырвал несколько волосков из своей жидкой шевелюры и воткнул их в стык двери и коробки. Он хотел быть уверенным, что его тревога беспочвенна. И никто в его квартиру не войдет, пока он не вернется.

В «Диете» он купил сыра и творога и уже на выходе из магазина увидал соседа – полярника Ивана Папанина. Минут пять они обсуждали житье-бытье, вспоминали Сталина и уже померкший СССР, превращенный Брежневым в абы что.

— Ведь он же нарушал все законы, – возмущался испанец. – Орден Октябрьской Революции по статусу дается только один раз в жизни. А он имеет два. Потому что он любит ордена. Орден Победы получил. По статусу он никогда не командовал ни одним фронтом – ничем абсолютно. Но он хотел орден Победы – дали орден Победы. Брежнев смог умалить смысл этих величайших наград. Он и раньше мне не нравился, а теперь, когда совсем оборзел, просто вызывает тошноту.

Полярник только подтрунивал:

— Был бы пес – лишь бы яйца нес. Главное, не лютует, а только лишь ошалел от лести и избаловался наградами. Главное, нас в покое оставил. А все остальное терпимо.

Когда дон Балтасар возвратился домой, он заметил, что волос в стыке коробки и двери нет. Едва он переступил порог квартиры, как по едва уловимым деталям понял: в квартире кто-то побывал. Испанец прошел в гостиную и там заметил на полу листок бумаги в клеточку. Дон Балтасар поднял его и, перевернув, обнаружил, что с обратной стороны нарисован череп, под которым стояла надпись: «Отдай нам то, что тебе не принадлежит, пойми – это лучше для всех».

Тот, кто побывал в квартире в его отсутствие, шарил демонстративно небрежно, а потом решил угрожать – все выглядело именно так.

Балтасар позвонил Кармен и попросил ее не шляться по магазинам, а прийти пораньше.

Когда дочь пришла домой и села за стол, приготовившись к разговору, отец поставил пластинку с хором Александрова. Балтасар установил громкость на максимум и сказал, прорываясь сквозь пение:

— Мне нужно, чтобы ты отнесла старухе мой небольшой подарок, она ведь жаловалась на жизнь.

Кармен кивнула – она знала, что старухой Балтасар называл актрису Павлову.

— А почему ты сам не можешь это сделать? – поинтересовалась Кармен.

— Там кругом много охраны. Дом-то правительственный. Вот потому Изольда и купила там квартиру, чтобы у богатств всегда был надежный контроль. Я не хочу появляться там. Ты знаешь, что есть люди, которые любят смотреть, куда я хожу..

— Ты имеешь в виду того, что недавно навещал нас..

— И его тоже, – сказал дон Балтасар и вручил Кармен коробку из-под женской гэдээровской обуви Intra.

— Но самое важное, чтобы ты, вручая коробку, сказала: «Это то, о чем вы с ним говорили». Она может удивиться, но должна взять это.

— А что это? – поинтересовалась Кармен.

Но отец пропустил ее вопрос мимо ушей и лишь сказал:

— Уважь-ка меня, а я пока улажу дела Толика. Ты ведь этого хотела?

Кармен просто кивнула. Однако, уже положив коробку в неприметную авоську, дочь обернулась.

— Опять прошлое?

— Оно, – согласился дон Балтасар. – А у прошлого есть одно неприятное качество – оно становится настоящим в самый неудобный момент, да и призраки, как водится, умеют летать только по прямой. Но они-то лбы не разбивают, а я могу.

2

Кармен знала, что Изольда – старуха с приветом, что она мучает всех гостей перед дверью, проверяя и перепроверяя. Вот и в тот визит бабка тысячу раз переспросила: «Кто?» И лишь после тысяча первого, когда Кармен уже психанула и собиралась уйти, послышался скрип многочисленных замков и засовов. Изольда с трудом открыла дверь, поглядела и через цепочку, и сквозь лорнет и воскликнула:

— А, это ты, детка! Ну входи! А то я думала, кто это там, как мышка, скребется.

«Вот жабища-то», – подумала Кармен, входя в квартиру.

— А что сам-то не пришел, болдырь испанский? Обиделся, что ли? – крикнула еще в передней Изольда.

— Радикулит замучил, – с ходу обманула Кармен и уточнила дезу: – Папа теперь только до кухни доползает.

— Такие боли? – посочувствовала Изольда.

Шаркая, старуха двинулась через длинную прихожую к двери в гостиную и, заметив, что Кармен замешкалась, махнула ей рукой – давай за мной.

Кармен и вправду не хотела затягивать визит, но поняла, что одной передачей дело не ограничится.

— Старость не радость, – сокрушенно качала головой Изольда. – Вот и, к примеру, советская власть уже к пенсионному возрасту подошла. А мы все с Балтасарушкой-то шутили во время приема в Доме союзов, кто ж ей теперь социальную мзду выплачивать-то будет? Господь разве? Ну заходи в гостиную – и к столу, там у меня шакер-пури, рахат-лукум и прочие вкусности. Это Нюра, моя домработница, надысь в «Хлебе» на Калининском отоварилась. Я и чаек на старинной тульской спиртовке заварила. Он такой душистый получается, аж слюнки текут.

Гостиная актрисы напоминала пещеру Аладдина: на дубовом столе стояла лампа «Тиффани» с бронзовым корпусом, в золотых рамах по стенам висели картины мастеров Возрождения и иконы из Каргополя, многочисленные католические распятья из слоновой кости. В раскрытом ларце эпохи Великих Моголов сидел малахитовый попугай Фаберже. На поставце у стены примостился полусломанный серебряный самоварчик в окружении елизаветинских чарок. В почерневшей от времени ладье лежало то самое шакер-пури и что-то еще хлебно-мармеладное.