Изменитель

Глава 7 Потусторонний друг

1937 год. Валенсия.

Отель «Метрополь»,

Calle Xativa, 23

1

После того, что случилось в Москве, Соколов чистосердечно рассказал жене обо всем, и она оправдала его измену. Она вообще сразу простила его, но Соколову было от этого не легче, он-то чувствовал свою вину. А когда она выступала его адвокатом, испытывал еще большую неловкость.

— Ты ни в чем не виноват, – твердо сказала Мария. – Это все люди с дурным глазом и завистью. Это они. Ты просто наивный идеалист. Они знали, что это может обернуться против тебя.

Он хотел возразить ее абсолютно иррациональной версии, но она оборвала его порыв.

— Ничего больше не говори! Мне ясно, что в наших чекистских главках есть женщины, от которых невозможно отвести глаз. Я знаю, что придумано ошеломляющее зелье, усиливающее влечение мужчины. И если женщина красива, а зелье сильно – устоять невозможно..

Он слушал, соглашался с ее аргументами, но переживал это потом несколько дней. И даже на работе думал, правильно ли поступил. Но все же, взвесив ворох печальных аргументов, твердо сказал себе: «Этой лжи между нами больше нет».

Лжи-то не было, но тень ушедшей беды витала над ними мстительным призраком. И часто Соколов думал об этом, когда наезжал к жене и дочери из Испании в Перпиньян. Гуляя по скверику возле Гранд-отеля, он невольно возвращался к оправдательному приговору жены.

2

В Валенсии в соседнем с Соколовым номере жил командарм Богомолов – скуластый, с волевым взглядом. Соколов часто встречал его в ресторане и на почтамте: они кивали друг другу, механически приветствуя, но ни о чем, кроме погоды, никогда не говорили, да и не полагалось – генерал был «соседом» и представлял в Валенсии интересы Красной Армии. Единственной фразой, которую за все дни жизни в отеле Соколов услышал от командарма, была местная поговорка: «В Валенсии не ждут, а действуют». Богомолов упрекал ею какого-то своего адъютанта, сидя за соседним столиком, и, чтобы как-то завершить свою мысль, командарм неожиданно обернулся к Соколову и спросил: «А вы что думаете?»

Тот не ответил, а просто пожал плечами: в чужие разборки Соколов никогда не встревал и советов «соседям» не давал.

Богомолов открыто жил со своей испанской переводчицей Мерседес Мантидо. Она часто щеголяла рядом с ним в отлично скроенной кожанке и напоминала революционерок-комиссарш первых лет советской власти. И хотя в личную жизнь генерала Соколов не лез, досье на соседа он отослал в Москву – так полагалось.

И вот в номер Соколова постучал Эйснер.

— Александр Михайлович!

— Ну что там?

Он открыл дверь номера и увидел Эйснера с пакетом в руках.

— Пришла шифрограмма из Москвы. Содержание ее деликатно и должно быть передано вам.

Эйснер сунул Соколову незапечатанный пакет с расшифровкой.

Соколов развернул бумаги и прочел: «Строго секретно. На днях в Москву будет отозван командарм Богомолов. Официально целью его отъезда будет заявлен перевод на другую работу. Постарайтесь, не вызывая его подозрений, отправить за ним до испанской границы группу лиц, которые будут негласно следить за ним и во Франции, а затем в удобный момент передадут наблюдение Семенову и его группе, которые уже в Париже, откуда вместе с генералом отправятся в порт Антверпен, и на корабле „Свирь“ состоится его арест».

Соколов положил телеграмму в ящик стола и вышел в ресторан. Там он и встретил Богомолова, что-то жевавшего в углу. Они кивнули друг другу, и вдруг генерал сам подсел к Соколову за столик, чем сильно удивил.

— Саша, я знаю, что вы много ездите и в курсе всех дел, что тут творятся. Не могли бы вы сказать, с чем связано то, что сейчас за мной наблюдают лица, которых я наблюдать за собой не просил? И потом, вы поймите: у вас тут своя, конечно, специфика, а у нас своя.

— Мы в чужой стране, где достаточно угроз и для вас, и для меня, – успокоил его Соколов. – Вы же понимаете, что враги хотели бы нанести нам урон.

Богомолов со скепсисом и даже презрением выслушал сказанное и вдруг разоткровенничался:

— Вы получаете шифрограммы из Москвы, и я подозреваю, что про меня там что-то есть. Ну ведь так? Да?

— О вас ровным счетом ничего, – пробормотал Соколов.

По взгляду Богомолова он увидел, что командарм ему не поверил, но и не ушел, а стал нервно ерзать на стуле и вдруг, максимально приблизившись к уху Соколова, забормотал:

— Моя Мерседес волнуется – у нее недоброе предчувствие. Я, честно говоря, даже и не знаю, зачем понадобилась такая спешка с моим отъездом, она вносит неразбериху в налаженную работу. Всю ночь голову ломал.

— А я вам завидую, – сдержанно произнес Соколов. – Вы возвращаетесь в Москву. Там наверняка будет что-то интересное предложено. Столько дел еще предстоит сделать..

— Вы серьезно так думаете? А я вот думаю, что нет. Вы вообще читаете наши газеты? Хочу быть с вами откровенным – в Москве происходит что-то непонятное и тревожное. И тут Мерседес, хоть она и не знает наших дел, права, когда говорит мне: «Коля, я боюсь за тебя».

— Я надеюсь на лучшее.

— И ничего вас не тревожит? Вы что, думаете, это обойдет вас стороной? И не только вас, но и вашу жену и вашу дочь? Не надейтесь!

— Послушайте, Николай, я прошу вас не переходить черту. Мои близкие – это моя забота. Думайте о своих.

— Желаю вам спокойных снов!

Богомолов встал из-за стола и удалился. Однако на выходе из ресторана задержался и обернулся на Соколова.

3

— Я не знаю, что будет, Мерседес, – сказал командарм. – Твое волнение передалось и мне. Я мужчина и военный и, наверное, не должен себя так вести, но не могу понять, почему у меня появилась дрожь в пальцах. Я раньше-то ведь всегда был собран, и на фронте тоже. Там меня ничего не пугало. Но сейчас..

— А Соколов? Что он тебе посоветовал?

— Он себе на уме, и это понятно. Но в его глазах я прочел, что они готовят мне какую-то гадость..

Послышались шуршание, чмоки, потом женское постанывание.

Соколов остановил магнитофонную ленту и сказал Эйснеру:

— Сделайте расшифровку, но в Москву пока не отправляйте. А вот топтунов за Богомоловым пошлите. Пусть проводят его до Парижа, а там передадут Семенову и его людям.

— Семенову? – переспросил испуганно Эйснер. – Вы думаете, командарм больше не вернется?

— Я ничего не думаю и ничего не знаю! – вспылил Соколов. – Будем заниматься каждый своим делом, а не строить гипотезы о том, кто вернется, а кто не вернется.

— Значит, командарма мы больше никогда не увидим? – помрачнел Наум.

— Не паникуйте вы раньше времени. Может, все изменится и ничего не случится.