Корабль костей и зубов

ГЛАВА 44

Рамзи

ТРИ МЕСЯЦА СПУСТЯ

Из всех битв, которые нам доводится вести, скорбь — единственная, в которой нельзя победить. Здесь нет ни побед, ни поражений. Скорбь свивает гнездо прямо у тебя в костях, и ты проносишь ее через всю жизнь.

Прошло уже три месяца с тех пор, как мы потеряли Генри и Сэм. Мне казалось, что после смерти отца, Венлы и Хиллы я уже исчерпал свой лимит скорби, но это было наивным и глупым заблуждением. Утраты и трагедии не предотвращают новые утраты и трагедии, а горе всегда идет по пятам, словно тень, от которой невозможно избавиться.

За это время случилось немало хорошего, за что стоит быть благодарным. У меня осталась моя команда, у меня есть Марен и мой корабль. После битвы в заливе Бандерас «Ночной ветер» взял курс на юг, к Акапулько, но из-за уничтожения целой эскадры британский флот назначил за наши головы огромную награду. Строго говоря, мы ведь почти не приложили руку к гибели тех судов — лишь сделали несколько пушечных залпов, покрошили такелаж да перебили часть команды. Сами же корабли мы не топили.

Как бы то ни было, поскольку наш просвещенный мир не верит в кракенов, считая морских чудищ байками пьяных матросов, власти с легкостью пришли к выводу, будто это мы каким-то непостижимым образом стерли с лица земли целую армаду. Должен признаться: хотя это и означало объявленную за нас награду, мне даже польстило, что наша и без того зловещая репутация стала еще мощнее.

Правда, это значило, что нам нужно залечь на дно. Мы обошли стороной Акапулько и отвели судно к Панаме — городу, где после того, как в прошлом столетии Генри Морган сжег старые кварталы дотла, пиратов не любят, а потому относятся к нам с трепетным уважением. С тех пор мы обосновались здесь: команда вовсю разминает ноги на суше, арендуя поместья и снимая виллы, проматывая сокровища, пробуя местную еду и потягивая местное вино.

Но при всей своей кажущейся безмятежности эта передышка от морской жизни принесла немало испытаний. Мне ужасно не хватает Генри, и не проходит ни дня, чтобы я не думал о нем. Иногда я заглядываю в будущее и представляю, каким бы он вырос, и меня просто выворачивает от мысли, что он так никогда и не станет взрослым — точно так же, как болит сердце при воспоминании о Хилле. Но со временем наряду с болью приходит медленное и неуклонное принятие. Марен проявила удивительное терпение в те моменты, когда мне хотелось уединиться, чтобы предаться мрачным мыслям и выпить, когда я срывался на ней или вел себя так, будто потерял рассудок. Она оставалась рядом со мной — незыблемая, утешающая опора.

Сэм мне тоже невероятно не хватает — ее добродушного нрава, дерзости, остроумия и редкого умения вовремя ставить меня на место. Она была мне больше чем невесткой; она была мне настоящей сестрой, и ее отсутствие зияет в нашей жизни огромной брешью. Но больше всего мне жаль Тейна и Лукаса. Они обожали ее, и она была тем самым клеем, который скреплял их семью.

И все же, несмотря на все трудности, брат с племянником держатся друг за друга изо всех сил. Больше всего я переживаю за Лукаса — потерять мать и лучшего друга за столь короткий срок, — и я безмерно благодарен Марен, которая старается быть рядом с ним, когда он готов принять эту помощь.

Мой брат — крепкий орешек. Он пристрастился к выпивке, как и все мы, когда здесь наступают трудные времена. В конце концов, это пиратская жизнь. Но завтра мы поднимаем паруса, направляясь обратно на север, в Акапулько, где мы надеемся захватить галеон, прежде чем отправиться в путь через Тихий океан обратно в Манилу, и я решил заглянуть к Тейну в местную таверну, пока он окончательно не потерял над собой контроль.

Таверна находится в двух шагах от пляжа, куда мы намеренно вытащили корабль, водрузив чудовище на песок, чтобы нанятые нами местные жители могли заняться ремонтом корпуса, соскоблить ракушки и наложить побольше смолы для гидроизоляции. Это также часть постоялого двора, где мы с Марен снимаем верхний этаж, в то время как у Тейна и остальных комнаты внизу.

Я нахожу Тейна сидящим за столиком на улице, пьющим ром и смотрящим куда-то в ночное небо, пока волны мягко плещутся о берег.

— Брат, — говорю я, садясь напротив него.

Он лишь отрывисто хмыкает в ответ и залпом осушает свой стакан.

— Послушай-ка, — обращаюсь я к нему. — Я знаю, какой тяжелый след оставили в твоей душе эти последние месяцы, и ты заслуживаешь любой передышки, любого способа отвлечься от тех карт, что сдала нам жизнь. Но завтра мы снимаемся с якоря и держим курс на Акапулько, а после этого кто знает, когда мы снова ступим на землю. Может пройти не один месяц.

— К чему ты клонишь? — грубо бросает он.

— К тому, что мы — семья. Мы — Братство. И когда мы соберемся на том корабле, на «Ночном ветре», мы должны действовать как единое целое. Ты же знаешь, я закрывал глаза на привычки Безумного Глаза выпить лишнего или на перепады настроения Лотара, но ради всех нас — ведь ты квартермейстер, человек, в чьих руках сосредоточена реальная власть, — ты должен быть на высоте.

Он издевательски фыркает и осыпает меня пронзительным взглядом. Его янтарные глаза налились кровью.

— На высоте? У меня больше нет никакой высоты, Рамзи.

— Есть. И ты прекрасно это знаешь, потому что держишься ради своего сына. Ради Лукаса. Он потерял не меньше тебя, а может, и больше, и он совсем юн. Он еще мальчишка, Тейн, пусть и повзрослевший не по годам, повидавший такое — о боже всемогущий, да еще какое! — но он все равно ребенок. И ему нужен отец — точно так же, как команде нужен квартермейстер. И как бы ты ни старался, совмещать эти роли с таким количеством рома в крови не получится.

Тейн смотрит на меня с болью, его брови хмуро сдвигаются.

— Ты думаешь, твои слова излечат мою скорбь? Хочешь меня починить? Тебе не по себе от того, что я чувствую?

Я протягиваю руку и крепко сжимаю его ладонь.

— Ничто ее не излечит, — прямо отвечаю я. — Никакие слова. Даже время. Я здесь лишь для того, чтобы напомнить: у тебя по-прежнему есть обязанности, которые важнее твоего горя.

Он ничего не отвечает какое-то время, переводя внимание обратно на «Ночной ветер» и крабов, снующих неподалеку, чьи панцири мерцают в лунном свете. Затем он кивает. — Да. Лукас.

Я мысленно вздыхаю с облегчением. Тейну не свойственно терять контроль на столь долгое время. Он всегда умел держать свои чувства в узде.

Над нами повисает тишина. В джунглях стрекочут сверчки.