Страница 128 из 146
ГЛАВА 40
Марен
Я собираюсь вырвать сердце Рамзи.
Я наблюдала за всем происходящим, будучи пленницей в бутылке Эдонии, запертая там, как мне казалось, на целую вечность, не в силах хоть что-то изменить. Я видела, как появился Рамзи, выплывший из-за рифа, словно рыцарь в сияющих доспехах, с палашом наготове и непоколебимой решимостью на прекрасном лице. В тот момент я еще никогда не любила его так сильно. Я знала, что слова Эдонии о том, что он убил мою мать, могли быть правдой. Я знала, что у Рамзи было беспощадное прошлое — он убивал людей, Сирен, кого угодно. Но тогда это не имело никакого значения. Я любила его — искренне, безумно, глубоко.
Но тело существа, которым я стала, управляемое Эдонией, питалось моей яростью. Впервые в жизни я отделилась от того инфернального пламени, которое всегда бурлило внутри меня. Я могла наблюдать за своей яростью как за чем-то чуждым, чем не могла управлять, и осознала: ее нельзя отторгать. Моя ярость — часть меня, ее нельзя ни хоронить, ни давать ей слепо вырываться наружу. С ней нужно примириться, это часть человеческой природы.
И все же в те мгновения я хотела лишь одного — обуздать ее. То, что выглядело как бездумный убийца, созданный Эдонией, — порождение моей собственной необузданной ярости — было готово вырвать сердце Рамзи из его груди и сожрать его.
Затем появилась Нерисса. Она забрала книгу у Эдонии, когда та отвлеклась, слишком увлеченная гибелью Рамзи, и произнесла слова, освободившие мою душу.
Но теперь, вернувшись в свое тело Сирены, я в ужасе: а не слишком ли поздно? Рамзи подо мной, он смотрит на меня с агонией, кровь сочится из ран, которые я нанесла, мои когти глубоко вонзились в его грудь, готовые извлечь сердце и…
В одно мгновение я смягчаюсь. Любовь смягчает меня. Мои когти втягиваются, превращаясь в обычные ногти, зубы становятся тупыми, а ярость, которая мной двигала, тает, позволяя мне отбросить ее в сторону.
— Рамзи! — кричу я, вынимая пальцы из зияющих ран, которые я нанесла ему в груди. Я смотрю на свои руки, перехватывая дыхание, проверяя, на месте ли его сердце. На моих руках только его кровь, больше ничего.
Он разжимает руки, которыми держал меня за запястья, и хватает меня за лицо, притягивая к себе. Он целует меня с отчаянием, прижимая к себе так крепко, что я не могу пошевелиться.
— Прости, что пыталась тебя убить, — удается мне выговорить, отстранившись, мои губы скользят по его губам.
Он ухмыляется — своей прекрасной, совершенно неотразимой ухмылкой — и издает смешок, который вырывается наружу облаком пузырьков.
— Если мне суждено уйти, лапушка, я предпочел бы, чтобы это случилось от твоих рук.
Я целую его снова, но тут слышу рык, эхом проносящийся по воде, и он возвращает нас к реальности. Я выпрямляюсь и вытаскиваю Рамзи из песка.
Нерисса и Эдония сцепились в смертельной схватке: они вцепились друг другу в горла и катаются по песку, поднимая столбы ила. Барракуды ныряют и клюют Эдонию, пуская кровь и вырывая угрей из ее волос, а кракен обвил щупальцем ноги Нериссы, пытаясь утащить ее прочь.
— Я все еще жажду своей мести, — рычит Рамзи. Он поднимает палаш, переворачивает его в руке и широкими шагами направляется к сражающимся ведьмам.
— Отойди, Нерисса, — приказывает он, поднимая меч. — Смерть Эдонии — моя.
Нерисса вскрикивает и с последним рывком сил переворачивает Эдонию на спину, а затем отпускает ее, позволяя кракену утащить ведьму назад сквозь толщу воды. В ее руках все еще зажат флакон-ожерелье, а другое щупальце кракена удерживает ту самую пресловутую книгу.
Нерисса и кракен исчезают из виду, поглощенные темно-синей бездной. Я хочу броситься вдогонку, чтобы помочь ей, не дать зверю разорвать ее на части, но сейчас для меня существует только Рамзи.
Рамзи заносит палаш над сердцем Эдонии, пока та визжит под ним.
— Ты никогда не перестанешь быть монстром! — орет она, обнажив зубы — воплощенное уродство.
Прежде чем она успевает увернуться, Рамзи вонзает меч, пронзая ее сердце.
— Значит, тому и быть, — говорит он, с нажимом проворачивая клинок.
Крик Эдонии заставляет воду дрожать, волны расходятся во все стороны, и все рыбы и морские твари в ужасе бросаются прочь. Она продолжает кричать, вода наполняется кровью, пока последний перламутровый угорь на ее голове не замирает.
Все стихло.
Ведьма мертва.
Рамзи с глухим ворчанием толкает меч глубже, пригвождая ее к песку. Теперь она мертва окончательно.
Затем он отбрасывает меч в сторону и подплывает ко мне.
— Марен, — шепчет он, снова заключая меня в объятия. — Все кончено, моя дорогая. Все кончено.
Но я могу лишь качать головой, и все мое тело начинает дрожать.
— Все не кончено, Рамзи, — говорю я сорвавшимся голосом. — Посмотри на меня. Посмотри.
Он отстраняется, его взгляд скользит по мне, и я, кажется, никогда еще не чувствовала себя настолько обожаемой и боготворимой.
— Я смотрю на тебя, Марен. И я люблю то, что вижу.
— Я Сирена, — тихо плачу я. — Ты понимаешь, что это значит? Заклятие снято, я больше не могу стать человеком. Я навсегда останусь такой.
Он хмурится, снова оглядывая меня — от головы до кончика длинного мощного хвоста.
— Разве не этого ты хотела?
Я качаю головой.
— Я не выбирала это, Рамзи. Эдония затащила меня сюда.
— Я видел, — мрачно говорит он.
— Я говорила ей, что не хочу возвращать хвост, но она сделала это сама. Она сняла заклятие и сказала, что теперь моя душа принадлежит ей навеки.
— Последнее — ложь, — говорит он, крепко сжимая мою руку. — Твоя душа принадлежит только тебе. Ты свободна.
— Но не в этом теле! — всхлипываю я. — Я так долго мечтала об этом, а потом поняла, что все это время мне нужен был ты. Всегда был ты, Рамзи. С самого начала я хотела, чтобы меня услышали, поняли и увидели, и ты меня видишь. Ты видишь меня всю — принцессу, пирата, монстра, Сирену, неважно, кто я. Ты видишь меня, и, несмотря ни на что… ты действительно любишь меня.
— Конечно, я люблю тебя, — говорит он, пристально вглядываясь в мои глаза. — В тебя, черт возьми, невозможно не влюбиться.
Его слова разбивают меня, крошат, как стекло. Я закрываю глаза, пытаясь совладать с безнадежностью ситуации.
— Но теперь я обречена жить в воде, никогда не ступить на сушу, никогда не быть рядом с тобой на «Ночном ветре».
— Это не имеет значения, cearban. Я буду жить здесь, внизу, с тобой.
Я моргаю.