Страница 93 из 107
— Нет, — ответил он и взял мои руки в свои. Я не могла смотреть на него, всё ещё погружённая в страницы у себя на коленях. Он крепко сжал мои руки, наконец заставив меня обратить на него внимание. В его добрых глазах читалась мольба выслушать его. — Если ты прочитаешь эти страницы, то увидишь, что Руби и Джейк уже двигались к расставанию, а Джемме и Томасу становилось скучно, а гостиница «Даффодил» почти — почти — снова открылась, а Майя и Лисса находились в муках… Кажется, Рэйчел всегда называла это тёмной ночью души? Я помню, она была расстроена, потому что не знала, как вытащить их из этого состояния. Она перепробовала всё, и говорила, что ничего не кажется правильным, — он поджал губы, потому что ему явно было некомфортно говорить об этом — о Рэйчел Флауэрс. Его невесте. Его лучшей подруге. Его… всём. — После этого я не знал, как жить в мире без неё. И не думал, что хочу. А потом я понял, что больше не помню её смеха. Её улыбки. Я терял её, день за днём. И тогда я поехал обратно туда — туда, где произошла авария, — произнёс он чуть тише и тяжело сглотнул. — Я не знаю, зачем я это сделал. Я не знал, куда ещё пойти. Но вместо этого я нашёл Элоратон, и всё было в точности так, как она оставила. Всё — каждая мелочь. Даже удалённые черновики, идеи, которые так и не воплотились в жизнь —
— Внутренний дворик, — догадалась я.
Он кивнул.
— Да. Всё это было там, и я подумал… я мог бы просто остаться. Ненадолго. И это «ненадолго» превратилось в месяцы, потом в год… потом в два. Каждый день был одинаковым: бургеры всегда были слегка подгоревшими, ириски — сладкими, а днём шёл дождь. Я знал всё это как свои пять пальцев.
Он провёл большими пальцами по моим костяшкам.
— В тот вечер, когда ты приехала в город, я знал, что мне не стоит попадать под дождь. Но я всё равно это сделал. Думаю, просто ради чего-то другого. Чтобы напомнить себе о чём-то новом. А потом появилась ты, и всё начало меняться.
— Я не хотела, чтобы что-то из этого случилось, — мой голос дрогнул. Вот почему он не хотел, чтобы я что-то испортила: потому что этот город был всем, что он когда-либо любил в любви всей своей жизни. Я закрыла картонную папку, чувствуя тошноту. — Мне следовало просто уехать, когда ты мне велел. Мне следовало —
Он наклонился ближе, умоляя меня смотреть на него, и только на него.
— Ты не слушаешь, Эйлин.
— Конечно, я слушаю! — я вырвала свои руки из его. — Кажется, я наконец-то тебя слушаю! Ты сказал мне ничего не трогать, а я иду и —
— Ты вернула город к жизни, — сказал он с отчаянием. — Ты снова заставила его двигаться.
— Ты говорил мне этого не делать!
— И я ошибался, — признался он.
Это лишило меня дара речи. Он… он что?
— Я ошибался, — повторил он и переложил папку на журнальный столик. Он переплёл свои пальцы с моими и крепко их сжал. — Я боялся, что если эта история будет закончена, то на этом всё — больше не будет никаких историй и больше не будет Рэйчел, — но я ошибался и в этом тоже. Потому что её истории продолжают жить в тебе, в твоих друзьях и во всех остальных, кто читает её работы. Её нет, но она жива. Она мертва, но она никогда не умрёт, и именно об этой особенности историй я и забыл. А ты помогла мне вспомнить. Возможно, этот финал не тот, что задумывала Рэйчел, но я о нём не жалею.
У меня перехватило горло.
— Почему?
— Потому что в этой истории любви, — ответил он, взяв меня за подбородок и приподняв моё лицо к своему, — я встретил тебя, — если бы я только позволила себе, я могла бы утонуть в этих хризолитовых глазах.
Моё сердце ёкнуло. Неужели он правда это имел в виду?
Его большой палец скользнул по моей нижней губе, и это лёгкое, как пёрышко, прикосновение напомнило мне о часах, проведённых у водопада, а позже — в лофте. О том, на что способны его руки.
— Так долго я просто… существовал. Я просто оставался там, где был, и всё остальное тоже оставалось на своих местах. В точности там, где она нас оставила. Моя жизнь превратилась в мемориал. Она больше мне не принадлежала.
Мне было знакомо это чувство: быть замороженной, потому что двигаться было слишком больно. Жизнь просто казалась проще, когда ничего не менялось, но это было только потому, что ты онемел к окружающему миру.
— Но ты напомнила мне, что вещи не всегда должны быть просто хорошими, раз за разом, но иногда они могут быть замечательными. Идеальными даже. Я так долго пытался слиться с фоном, что забыл, каково это.
Горло сжалось.
— Это?
Он указал на нас двоих.
— Вот это. Когда я рядом с тобой, — добавил он, и его напряжённые плечи расслабились, а он снова обратил эти мятные глаза на моё лицо, чтобы изучить его — мои глаза, мой нос, мой рот. В особенности мой рот. — Я снова чувствую себя кем-то.
Моё сердце забилось, ярко и громко, прямо в горле.
— Кем-то вроде главного героя в своей собственной жизни?
— Или… просто кем-то важным в твоей, — пробормотал он, и, к удивлению нас обоих, он наклонился ближе, но и я тоже, словно две звезды, падающие в гравитационное поле друг друга —
Из фойе Лили крикнула:
— Дядя Энди! Дядя Энди! У тебя есть какие-нибудь книги про пчёл?
Он застонал в раздражении.
— Лили…
Часть меня была рада, что он меня не поцеловал, а другая часть с горечью злилась на Лили за то, что она нас прервала. Он поднялся с дивана, момент был упущен, и я выдохнула с — облегчением? Было ли это облегчение?
Я сказала себе, что так оно и есть.
— Тебе нужно обсохнуть, — сказал он, — и перестать разносить воду по моему магазину.
Я натянула улыбку.
— А вот и тот самый Андерс, которого я знаю. Я переоденусь и пойду своей дорогой.
Он выглядел озадаченным.
— О? Придётся ли мне искать другую пару на завтра?
Я села чуть прямее.
— Я…
— Если только у тебя уже нет планов на свадьбу.
Мне нужно было ехать в домик, читать книги, звонить лучшей подруге, чтобы извиниться, и…
— Никаких планов, — ответила я.
— Умница, — сказал он и направился к началу магазина. — Иду, Лили, — крикнул он, и когда он ушёл, я откинулась на спинку дивана и глубоко вздохнула.
А затем выдохнула.
Моё сердце бешено колотилось. Голова шла кругом. Почему я не могла перестать об этом думать? Почему я всё время вспоминала, какими зелёными были его глаза, какими мягкими были его губы, когда он целовал меня прошлой ночью? Его смех? Его всего? И почему было так больно думать о прощании?
И осознание ударило меня, как поезд, мчащийся по рельсам —