Страница 9 из 28
«За дьявола», думала его жена. И дьявол, с которым ей хотелось бы танцевать, был один из только что убитых тельцов, восседавший на золотом троне, на мягких подушках. Она лизала ему ноги в знак преданности. После смертельного удара животные возносились на небо, а ей было весело, она чувствовала, что еще не перестала быть породистой телкой. Ведь муж только сказал ей, в присутствии этих парней, что она — породистая телка. Значит, пусть так и будет. Он ничуть не унизил ее. Та, что сейчас танцует, — животное, и чувствует, как ее животная сущность сдавливает ее, словно тугой корсет. Это была воплощенная ярость, жажда истребления, она растаптывала время, она упивалась ритмом, следя за подступавшей неслышными шагами катастрофой. Она поклонялась себе подобным, существам, которые, перед тем как стать мясом, были счастливыми, кроткими, мудрыми. Иногда нервозными. Но чаще всего покорными. А она ласкала их. Ей было мило все, к чему они прикасались своими большими равнодушными мордами. И сейчас, как ей хотелось бы надеяться, они уже забыли смертельный удар. Боль, от которой глаза лезут на лоб.
Группа молодых людей кажется инкрустацией, выложенной на деревянной стене зала. Сентиментальные, невежественные, неискушенные баварские юнцы. Охваченные сонным, хмельным оцепенением, от которого их лица стали непроницаемыми. Глаза у них полузакрыты. Гретель хотелось бы принести в жертву одного из них. Каждый поднимал бокал с пивом, который держал в правой руке. Она показала бы мужу, что умеет убивать. В этом она не уступит им всем. Не следовало бы проклинать женщин, которые рожают одних девчонок. Проклинать только за то, что их дети, когда вырастут, не смогут заниматься отцовским ремеслом. Ее девчонки не проявляют интереса к скотобойне. Они уехали из родного дома. Старшая, Доротея, сменила имя. Она взяла себе еврейское имя. И ее больше не называют фрейлейн Руэгг. Она теперь живет в Тоскане. Другая, Розели, живет в Берлине со стриптизершей. А третья молчит. Да, это правда: у владельца скотобойни не будет наследников. Гретель чувствует себя одинокой, ей хотелось бы иметь внуков. Нет ничего прекраснее, чем производить потомство. Она и ее коровы знают это. Как прелестны были девочки, кода лежали в колыбельке. Большие головы с редкими волосиками, красные пятна на коже. Над колыбелью свешивалось льняное покрывало, на котором она вышила первые буквы их имени и фамилии. Этим буквам суждено было стать инициалами людей без будущего.
Она желает всем доброй ночи. И беспросветной тьмы мужу, который с довольным видом глядит на нее, прищурившись, похожий на монгола. Парни встают. Никто не слышит ее шагов на деревянной лестнице. Сейчас зима. Снег покрыл землю, выровнял пригорки и впадины, повергнув все вокруг в тихую панику, а затем в дремоту. Возможно, лишь самые главные истины способны доставить радость крестьянке Руэгг. Как зимний пейзаж, объятый непорочным, изначальным покоем, ее мысли скованы морозом. Мысли, существующие помимо слов, которыми можно было бы их выразить. В торжественном безмолвии.