Страница 27 из 28
Верена чувствовала себя молодой и умиротворенной. Единственное, что вызывало у нее любопытство, — это собственная старость, она стала тщеславной. Раньше она никогда такой не была. В молодости она была скромной. И с годами она успела заметить, как раздувались от тщеславия другие старики. Это из-за возраста, упрямого, не сдающегося смерти, человек ощущает в себе тщеславие. Она уверена: тщеславие — не удел молодых. Красавицам и юношам оно недоступно. То, что они чувствуют, это не настоящее тщеславие, а какой-то промежуточный продукт. Она наблюдала за молодыми, когда выходила из дому, даже сравнивала их с собой. Старая карга, сказали бы о ней молодые. Сейчас она тщательно следила за собой, и не только из-за этой дурацкой мысли, что полицейские, когда ее найдут мертвой, скажут: «До чего же у нее тут чисто». На самом деле она наводила чистоту не для полицейских, это был просто предлог, попытка самооправдания. Только небо могло знать, до какой степени она тщеславна. Это было даже не особенностью характера, а крылось где-то глубже, чудовищно глубоко. Даже отчаяние не может быть таким глубоким. Однако, хорошенько подумав, Верена вздрагивает от неприятной мысли. Быть может, тщеславие стариков — это и есть отчаяние? Ее легкие пушистые волосы из лазурных делаются пепельными, голубые глаза становятся то ли пепельно-серыми, то ли желтыми, глаза, которые смотрят на мужа с вызовом и сверхчеловеческим превосходством.
Сегодня опять дует фён. Курт снял пиджак. При фёне здешний климат выводит из терпения. Чашечки цветов, поникших от ранней, не по сезону, жары, похожи на глаза безнадежно влюбленных. Курт говорит один, Верена шьет молча. До вечерней зари остается шесть часов. Курт кладет руки на подоконник. Птица словно танцует в воздухе, вот она вычерчивает эллипс. Курт уже успел перекинуть одну ногу через подоконник, а сейчас перекинул и вторую. Его тело легче мысли. Вот оно уже лежит там, во дворе. Спокойным, неторопливым движением Верена откладывает шитье. Как и она, все жильцы дома смотрят в окно. Странно, думает Верена, почему-то кажется, что у всех на голове тиара. Она вешает пиджак мужа в шкаф. Нельзя, чтобы дома был беспорядок. Ставит кресло на место. Теперь она готова принимать соболезнования.
Соседи одеты тщательнее обычного, и они в трауре. Им непременно хочется быть элегантными. Кроме того, они знают, что в подобных обстоятельствах, на похоронах, все смотрят друг на друга и каждый сравнивает себя с остальными. А может, каждому хочется знать, насколько он приблизился к этой черте. После торопливой десятиминутной прогулки они вышли на вересковую пустошь. Развороченные глыбы земли замерли в ожидании. Верена и старики торопятся закончить дело.
Верена кажется отрешенной. Они пожимают ей руку. Жаль, что не пришлось отпраздновать золотую свадьбу. «Es tut uns Leid»[6]. В их голосах не слышно сострадания. В первые дни Верена ведет себя так, словно муж все еще дома. Она выглядит печальной, сокрушенной горем. Но через неделю-другую она начинает держаться так, словно на нее смотрит множество людей. Она склонилась над шитьем, в глазах вызов, как будто она сжимает кинжал. У тех, кто смотрит, нет в руке иглы, но они сидят перед ней, точно публика в зале суда. Зал суда — вот что постоянно видится Верене. И она в этом суде — обвиняемая. Верена — убийца. На ней простое платье, длинное, до щиколоток. Черные туфли. Никаких драгоценностей. У Верены в жизни не было драгоценностей. Только этот золотой ободок на пальце. Верена поднимает руку, она может показать только этот золотой ободок. Доказательство, что она состояла в браке.
Только сейчас, состарившись, она чувствовала, что должна сказать правду. Так и положено старикам, думала она, старики обязаны говорить правду о своих намерениях. Верена должна разложить свои мысли по полочкам, выставить их напоказ, как коммивояжер раскладывает свой товар. Кончиками пальцев она трогает голову. Сколько ума в этой штуковине, покрытой тонкими, легкими лазурными волосами: вместо помутнения, длившегося долгие годы, там, внутри, возникла полная ясность. После того как он выпал из окна. После несчастья все становится таким ясным и четким. Мысли взлетают вверх, как огонь над конфоркой плиты у нее на кухне. И она хочет показать, как простая старая женщина… (Даже если слова «старая» и «простая» звучат смехотворно и нелепо: старый человек никогда не бывает простым, а она и подавно. Не подходят к ней эти слова.)
Верена Кустер помогла мужу выброситься из окна. Она понимает, почему публика в зале суда пришла в изумление. Тут есть чему изумляться: как такая заурядная женщина за несколько дней до золотой свадьбы могла покарать смертью своего мужа? Ей удается привлечь внимание публики своим рассказом. Она уже говорила судье, что муж вбил себе в голову, будто она заболела. А сейчас она рассказывает, как муж, решив, что ее песенка спета, впал в беспросветное уныние и тоску. И каким недовольным он выглядел, когда узнал, что она совершенно здорова.