Страница 66 из 265
Ему бы показать подвал, в котором сработал заряд мерзопакостного «Шмеля», этого дьявольского изобретения русских скотов. Стенки его если не рушатся сразу, то вспучиваются, отчего помещение приобретает округлую форму, а все живое и все имущество в этой комнате после взрыва превращается в пепел. Это даже хуже, чем быть повешенным за шею, ведь чаще всего родственникам нечего нести на фамильные кладбища! Ничего этого посланец, конечно, никогда не видел, иначе не оглядывал бы с такой брезгливостью замшелые камни и закопченный свод пещеры, в которой принимал его Хаттаб. Много сейчас таких мусульман, которые не видят трудностей, а сидят в конторах в европейских костюмах, имеют дело с американскими торгашами, которые готовы продать весь мир, а если это будет выгодно, то и купить его. Вот и этот азербайджанец из таких — костюм на нем не рядовой, золотая печатка показывает достойное положение в обществе, а сквозь тоненькие стеклышки фирменных очков смотрят холодные оценивающие глаза, словно и он, Хаттаб, не борец за права мусульман, начавший личный газават против неверных, а товар, который можно дешево купить и выгодно перепродать. И ничего ему сказать нельзя — полномочный и доверенный человек Усамы бен Ладена, хоть и азербайджанец, прикативший в Чечню с дипломатическим паспортом. Можно подумать, что паспорт этот мог кого-то спасти! Имя спасало, а не бумаги.
— Ладно, — сказал Хаттаб. — Значит, обязательно в столице, в Москве?
— Просили передать, что это самое важное, — опустил глаза посредник. -— Именно в столице России можно будет достигнуть самого большого успеха. В других местах это, — посредник кивнул на бутылку с плотно притертой и залитой сургучом пробкой, — использовать просто глупо. Как говорят сами русские, это все равно, что палить из пушки по воробьям. Что передать Усаме?
— Сделаем, — сказал Хаттаб. — Людей я уже подобрал. Значит, в Москве. Хорошо. Пусть будет, как угодно Аллаху.
— Тогда я сразу же обратно, — сказал посланник Усамы и церемонно склонился, прижимая руку к груди, словно был в белом тюрбане.
— Охрана нужна? — для порядка спросил Хаттаб.
— Зачем? — удивился посланник. — От вас мне защитой Аллах, а от федералов спасет закон. Я доберусь сам.
— Если только не нарветесь на отморозков, которые сбежали из отрядов и сбились в стаи, — сказал Хаттаб. — Есть тут такие — из латышей, украинцев и русских. И некоторые, что от истинной веры откололись, тоже порой к ним примыкают. Им все равно кого грабить, а от них вас и Аллах не спасет. Кто лишен веры, тот лишен и жалости.
— Страна дураков, — сказал азербайджанец. — Не зря у них по телевизору «Поле чудес» демонстрируют. Дайте команду, пусть меня проводят до равнины, в горах сейчас неуютно.
И его проводили.
Все-таки большой был человек, плохо, если с такими людьми что-то случается помимо желания шейхов. Но если шейхи того пожелают, то, что человеческая жизнь — в смерти его телу нужно совсем немного земли, чтобы камень, украшенный полумесяцем, поместился. Прочитает мулла подходящую к случаю суру, а там — в белом саване — встанешь ты перед Аллахом единственным и всемилостивейшим, и Господь подскажет, в чем ты ошибался при жизни.
А Хаттаб долго сидел перед черной бутылкой, покачивая головой и скребя бороду, — даже не верилось, что в этой бутылочке миллионы миллионов смертей для неверных. Хотелось, конечно, надеяться, что Усама не ошибается. Только вот, говорят, очень уж он болен, а кто торопится — пусть даже из-за болезни своей — ошибется обязательно и именно вследствие торопливости, которая очень мешает делу, требующему трезвого и умного расчета.
Исполнителя для этого дела Хаттаб присмотрел заранее из смышленых да преданных, к тому же Заур Героев был проверен и кровью с общим делом повязан. Видеокассета с его подвигами хранилась в рюкзаке у Хаттаба, рядом с Кораном. Конечно, на кассете не один только Героев удаль свою показывал, многие лица там можно было увидеть, многих можно было угадать, потому-то и охраняли Хаттаба, не смыкая глаз и не жалея сил, никому не хотелось, чтобы он со своей кассетой в руки федералов угодил, слишком многим после того бороды сбривать бы пришлось или в спасительную Грузию уходить, в Панкисское ущелье, что стало последним пристанищем для горных орлов, изгнанных из собственных гнезд.
Заур Героев был отморозком. До образования Ичкерии он о славе не помышлял, больше о деньгах думал. Слава Аллаху, что у своих соплеменников он не крал, больше неверных обижал, а если и трогал халат мусульманина, то, значит, мусульманин был нестоящий, из тех, что с неверными в сговор вступал. О таких и в Коране сказано — не брат он тебе, бить его надо, пока не раскается и веру не обретет.
Вот его-то Хаттаб и планировал направить в столицу России. Пусть преподнесет нежданный подарочек гяурам. Если они после двух домов в такую панику ударились, что же будет, если столицы лишатся? К слову сказать, к прежним взрывам в Москве Хаттаб прямого касательства не имел, Арби Бараев там постарался. Подрывники были из школы Хаттаба, это верно, а гексогена у Арби и своего хватало.
Взяв бутылочку в руки, верный проводник ваххабизма долго разглядывал ее и даже попытался посмотреть на свет. Но темное стекло лучей не пропускало, и Хаттаб ничего не увидел. Да и что там можно было увидеть кроме пустоты?
Одно успокаивало — тяжела была черная бутылка. Так тяжела, словно налита была в нее юркая ртуть.
Две недели прошло, как уехал в Москву Заур Героев.
Хаттаб регулярно прослушивал российские новости. Делал это он с замиранием сердца. Каждый раз думалось — а вдруг! Но ничего особенного московское радио не передавало. Не было катаклизмов, не было бедствий, способных изменить соотношения сил в пользу боевиков. Более того, положение гяуров явно улучшалось — вот и еще один завод вступил в строй в далеком и снежном Челябинске. А потом и еще один в Подмосковье. Но все должно было быть совсем по-другому! Хаттаб в этом Челябинске никогда не был, но он проклял город и его жителей и призвал на их головы гнев Аллаха. Потом он проклял другие города, но ничего на белом свете не изменилось — гяуры жили в свое удовольствие, а он прятался среди камней и даже не мог никого ужалить. Спасение жизни было уже делом времени, надо было думать о спасении души.