Страница 226 из 265
— Конечно, конечно, — заторопился он. — Пойдемте ко мне, я вам контрамарочки выделю.
Ко мне подошли Стукалов и Миловановы — оба, и настоящий и искусственный.
— Спасибо, — сказал Стукалов. — Даже не знаю, как вас благодарить...
— Половину «нобелевки» отдашь, когда получишь, — засмеялся я. — Спасибо вам, Валентин Анатольевич, благодаря нашему сотрудничеству я опять на коне.
— Да, да, — сказал клоун, и лицо у него было странно виноватым, словно и в самом деле оно могло обретать выражения в зависимости от чувств, которые клоун испытывает. Нет, ребята, я и в самом деле не воспринимал его, как искусственное создание, то, что я о клоуне узнал в процессе розыска, мешало мне относиться к нему, как к бездушной железке. Нормальный мужик, пусть со странностями и медом вместо горячей крови.
На виду у циркового коллектива я пожал его жесткую и холодную руку и заторопился к директору в кабинет за контрамарками.
Не сговариваясь, мы с Аллой следили за выступающим клоуном.
Да, это был не коверный Костин с его плоскими шуточками, картинными падениями и подзатыльниками, которые он получал от рабочих сцены на прошлом выступлении. Вышло его выступление смешным и трогательным одновременно.
Клоун был в зеленой потрепанной шляпе, в полосатой футболке, в широких коричневых штанах и ботинках с излишне широкими носами. Лицо его было лишь слегка тронуто гримом.
Вот он вышел, присел на барьер, достал из кармана штанов дудочку и заиграл. Мелодия была чиста и печальна. Из корзины, оставленной униформистами, вылезла змея. Некоторое время она раскачивалась перед клоуном, потом, завороженная мелодией, переползала на барьер, осторожно клала голову на плечо клоуну, и они так и сидели, слегка покачиваясь в такт друг другу. Клоун закончил играть, но змее это не понравилось. Овившись вокруг руки клоуна, она пыталась удержать его рядом. Клоун пытался встать. Наконец, змея овивалась вокруг шеи клоуна, тот обреченно махал рукой, садился на барьер и вновь принимался наигрывать печальную мелодию. Змея тут же пристраивалась у него на плече. Так продолжалось несколько раз. Клоун смотрел на часы и печально разводил руками, показывая зрителям, что торопится. Наконец, он подзывал к себе униформиста и просил того сыграть на дудочке. Униформист начинал играть, Милованов вскакивал и пытался убежать, но змея вновь овивалась вокруг его шеи. Наконец, Милованов что-то говорил униформисту, тот кивал и они вставали. Впереди шел униформист и играл на дудочке, за ним клоун со змеей, прикорнувшей на его плече. Публика смеялась.
— Знаешь, — вдруг сказала Алла, — смешно и одновременно хочется плакать. Как он это делает?
Откуда я знал? Мне казалось, Милованов вообще не мог подобного. Если у машины нет своей души, как она может трогать чужие? И все-таки у Милованова это получалось.
В следующий выход, он вышел на арену с сигаретой. Инспектор манежа отнял у него горящую сигарету и сказал, что в цирке курить нельзя. И началось — клоун достает сигарету, инспектор ее отнимает. Клоун доставал сигареты отовсюду — из кармана, из шляпы, из ботинка, просил у кого-то из зрителей. Но едва он закуривал, инспектор манежа отнимал сигарету. Милованов обижался, передразнивал инспектора, пародировал его походку, мучительно думал, где ему раздобыть следующую, он даже доставал сигареты из пожарного ведра на щите, из каски пожарного, но все было бесполезно — инспектор манежа был неумолим. С каждым разом сигареты, которые закуривал клоун, были все больше, потом становились совсем маленькими, наконец, клоун брал сигарету и клал ее в рот. Инспектор манежа подходил к нему и спрашивал: «Опять куришь?» Клоун отрицательно мотал головой и в это время дым кольцами начинал идти у него из ушей.
Казалось, что Милованов не играет, а живет на манеже. Он заводил публику так, что ему начинали сочувствовать, дети предупреждали его о приближении инспектора, мужики подзывали, чтобы дать новую сигарету. Клоун издевался над инспектором, пряча сигарету в карман, который потом демонстративно выворачивал, показывая инспектору и зрителям, что в кармане ничего нет, в то время как дым начинал идти из другого кармана, потом из-под шляпы, и в конце концов из кармана самого инспектора манежа. Тот в испуге хватался за карман, грозил клоуну, а тот радостно убегал с манежа.
— Ты знаешь, — сказала Алла, — а он настоящий артист!
Знала бы она, о ком говорит эти слова! Мне кажется, искусственный Милованов понимал в природе смеха больше любого человека.
— Где ты его нашел? — спросила Алла.
— У отца, — легко солгал я. — Он был там вместе с братом.
И вдруг понял, что это никакая не ложь, я сказал правду. Все так и было — Милованов с братом ездили к отцу. Какая разница, из чего Валентин был сделан? Гораздо важнее, как он думал, и еще важнее — что он заставлял чувствовать других людей.
— А мой с хозяином на рыбалку уехал, — неожиданно сказала Алла. — Кольпинский, чаем даму напоишь?
Откровенно говоря, мне понравилось, как она это сказала!
И странное дело — при любом упоминании об ее муже я чувствовал раздражение. Словно эти упоминания отнимали у меня что-то.
После цирка мы поехали ко мне домой.
Мы пили вино, Алла сидела на кровати в моей рубашке, которая на ней выглядела домашним халатом. Я смотрел на нее, чувствуя нетерпеливое желание. Такое со мной было впервые.
— Кольпинский, — тихо сказала Алла. — Ты так смотришь...
Я увлек ее на подушку и замер, чувствуя, как совсем рядом нетерпеливо бьется ее сердце.
— О чем ты думаешь? — тихо спросила Алла.
Может это кому-нибудь покажется странным, но я думал о том, как коротка наша жизнь. Кажется, генерал был прав, и в самом деле мне пора определяться. Вот мы с Аллой постареем, потом настанет время уходить, а вечный клоун будет разыгрывать на арене цирка все новые и новые репризы. Новые зрители будут смеяться над его пантомимами, он будет жить на сцене, постепенно все больше и больше превращаясь в человека. Поймет ли он когда-нибудь невыносимую тяжесть своего бытия?
И я задавал себе вопрос, на который у меня не было ответа.
Каково ему, единственно нормальному, хоть и искусственному, человеку, среди нашего разношерстного стада, именующего себя людьми?
Царицын, май 2009 года.