Каникулы падающей звезды

Пока я печально размышлял об ожидавшем меня будущем, показалось село Паньшино. Раньше это был хуторок с двумя десятками одноэтажных домиков, крытых чаканом. Я сюда в юные года на рыбалку ездил. Потом в Паньшино посадили яблони, отделение колхоза превратилось в самостоятельное хозяйство, которым руководили предприимчивые люди, они быстро приватизировали яблоневые сады, поставили на окраине села цех по изготовлению и разливу соков, и дело пошло. Оно потребовало притока свежих молодых сил, село стало быстро расстраиваться и сейчас представляло собой поселок городского типа, где было централизованное водоснабжение, газораспределительная станция и множество мелких бытовых удобств, которые позволяли людям смириться с ярлыком «сельского жителя». Теперь уж первоначально имевшиеся дома были стеснены на окраину, а вновь выстроенный центр обрастал магазинами, бытовыми учреждениями и даже обзавелся собственным кинотеатром с боулингом, в который никто не умел играть, и кафе, которое, несмотря на почти героические усилия администрации, с каждым годом все более походило на прежнюю чайную.

Справившись у жителей, я проехал к зданию поселковой администрации. Над зданием лениво обвис российский флаг, на крыльце стояли несколько человек, один из них — уже в возрасте и к моей радости в милицейской форме — яростно жестикулировал, что-то объясняя собеседникам.

— Добрый день, — сказал я. — Мне бы участкового местного?

— Ну, я участковый, — сказал человек в форме. — В чем дело?

— Я из Царицына, оперуполномоченный Кольпинский, — представился я и сунул ему под нос удостоверение. — Поговорить надо.

— Челышев Петр, — назвал себя участковый. — Подожди минутку, я сейчас закончу.

Он вновь повернулся к своим собеседникам. Загорелое лицо его стало медально чеканным и непреклонно жестким. Как у нашего генерала, когда он на открытой коллегии п... пряники направо и налево раздает.

— Так что радуйтесь, орлы, — сказал он. — Радуйтесь, что штраф уплатили. В другой раз все может окончиться гораздо плачевнее.

Каюсь, это я уже перевожу слова участкового на общелитературный, в действительности он выразился куда жестче, используя ненормативные обороты и свободное словотворчество.

Собеседники его ссыпались с крыльца и пошли по улице, переговариваясь между собой. Видно было по их обветренным лицам, что они остались довольны тем, что воспитательная беседа закончилась и можно отправиться в чайную, чтобы отметить освобождение и относительно благополучный исход дела.

— Вот дураки, — сказал участковый Челышев. — Затеялись с ЛЭП провода снимать, чтобы в пункт приема металлолома сдать. А они под напряжением. И как их не долбануло? Точно говорят, у пьяных свой бог! Ну, что у тебя?

— Помощь нужна, — признался я. — Понимаешь, дело такое...

Минут пять я втолковал участковому, зачем и по какому делу приехал. Участковый Челышев оказался нормальным и сообразительным мужиком, лишних вопросов не задавал, все на лету схватывал.

— Милованов? — переспросил он. — Знаю дядю Толю. Я с его сыном Борисом в одном классе учился. Во-он их дом, — он показал в конец улицы.

К моей радости рядом с домом стояли красные «жигули», людей на улице видно не было.

— Ну, пошли? — предложил я. — В общем так, я с ними разговаривать начну, а ты со стороны смотри, а дальше по обстоятельствам. Всякое может случиться.

— Это ты про Бориса? — удивленно спросил участковый. — Да он такой человек, мухи не обидит. Он еще в школе самым законопослушным был. Мы в Евграфов сад намылимся за грушами, так он нас отговаривает — нехорошо воровать, по-честному надо. Не один раз по шее за свою излишнюю частность от пацанов получал! Он же врать не умел, что его не спросят, то он и ответит.

— А брата его младшего знаешь? — спросил я.

— Знал, — помрачнел участковый. — Валька с моей сеструхой дружил. Все у них вроде складывалось, а потом он на машине в Армавир поехал да в аварию попал. Машина восстановлению не подлежала, сам понимаешь, в таком столкновении выжить трудно. Мы с Лидкой на похороны в город ездили, его в могилку к матери подзахоронили. Лидка обревелась. Всю дорогу ее успокаивал, да разве в таком случае успокоишь? Гроб закрытый был, все-таки сколько он в краснодарском морге провалялся, да и везли его к нам два дня. Сам понимаешь...

— Ожившего покойника встретить не боишься?

— Это ты к чему? — он подозрительно покосился на меня, поправил фуражку и негромко сказал: — Пришли!

Во дворе никого не было. Небольшой рыжий кобелек неторопливо вылез из будки, приготовился лаять, но узнал участкового и смущенно завилял хвостом. На крыльце стояли объемистые резиновые галоши, из тех, что на любую ногу полезут, рядом стояло три пары полуботинок. Три! Сердце у меня снова заколотилось.

Участковый постучал в крайнее от крыльца окно и негромко позвал.

— Хозяин!

Никто не отозвался.

— Пошли, — предложил участковый и, не снимая обуви, пошел в дом. — Есть кто дома? Хозяин!

В зале за столом сидел человек, над его головой склонились двое. Что они делали, я не видел, руки их все закрывали. Увидев нас, они прекратили свое занятие и выпрямились.

Невысокий лысоватый Стукалов, который и в самом деле чем-то походил на Ленина, уныло сказал:

— Ну вот, Боря! Я же говорил... — Что он Борису Милованову говорил, я так и не узнал. Паньшинский участковый вдруг шагнул вперед, наклонился над сидящим на стуле человеком и жестким требовательным тоном поинтересовался:

— А кто это с ним? Что здесь происходит, Боря?

После чего в том же темпе начал оседать прямо на пол и упал бы, но Борис подхватил его и бережно усадил на стул.

Я шагнул ближе и увидел, что так удивило участкового — затылка у сидящего на стуле человека не было. Вместо него была обширная дыра, из которой сочилась какая-то жидкость и торчали разноцветные детальки. На столе, поблескивая никелем, лежали какие-го инструменты. Тут уж и меня замутило. Только усилием воли я сдержался и не грянулся в обморок подобно участковому.

— Это кто? — спросил я в пространство перед собой.

Конкретно я ни к кому не обращался, и спрашивать не стоило — на стуле сидел бывший клоун Царицынского государственного цирка Валентин Милованов. А вернее существо, которое мы знали как Валентина Анатольевича Милованова.

— Вы садитесь, садитесь, — ожил Борис и, повернувшись в сторону дверного проема, ведущего в соседнюю комнату, отчаянно позвал: — Папа! Папа!