Страница 19 из 265
Второй клип был не в пример веселее. На необитаемом острове людоеды развели костер и готовились зажарить толстого боцмана с затонувшего корабля. Все — от детишек до взрослых — собирали хворост для костра. Голый людоед с кольцом в приплюснутом черном носу шел по берегу и увидел ящик. Подняв его, он принес ящик к костру. От ящика отрывали дощечки и подкладывали их в костер. По мере отрывания досок обнаруживались находящиеся в нем железные консервные банки с этикеткой, на которой были изображены веселые смеющиеся дети. Негр издал радостный вопль, и вскоре вся его семья вожделенно рассматривала банки. Негр развязал боцмана и, встав перед ним на колени, принялся что-то выпрашивать у него. Боцман, пошарив по карманам, достал большой консервный нож. Гнусавый голос, знакомый по многочисленным порнографическим фильмам, весело произнес: «Продукция Урюпинского мясокомбината! Она по вкусу даже африканским людоедам!»
Некоторое время держалась заставка, потом на экране появился озабоченный и небритый Совидзе, который сразу же принялся разговаривать с не менее озабоченным Дайдаром. За последние годы Дайдар разъелся еще больше, при крупном плане морда его не влезала в экран. А уж причмокивать он стал, что трудно было понять, кто на экране — минетчик или вурдалак. Дайдар считал, что во всех бедах общества виноваты коммунисты. Что же за общество создали эти коммунисты, если за двадцать три года в стране никаких запасов не осталось? Медную руду выбрали, уран весь продан, никель и алюминий подходит к концу, алмазные копи пусты, золотые месторождения нам вообще иностранцы не доверяют разрабатывать, потому как мы при коммунистах облажались. «Дайдар Дайдарович! — озабоченно спрашивал Совидзе. — Вот сейчас много говорят о росте таких заболеваний, как туберкулез, чума и оспа. Не могут эти болезни быть наследием коммунистов, оставленных в таких потаенных местах, как Шиханы, Горький, Невинномысск и Волгоград?» «Все может быть, — уклончиво сказал Дайдар. — Вы даже представить себе не можете, насколько кровожадны и коварны коммунисты! В гражданскую войну они из моего дедушки всю кровь выпили! А ведь ему было всего шестнадцать лет!» «Но, говорят, что он остался жив?» — объективности ради заметил Совидзе. «Разве существование в коммунистической среде можно назвать жизнью? — вопросом на вопрос ответил его собеседник. — Всю жизнь пришлось писать детские книги, прославляющие режим. Всю жизнь на самогоне — ареста боялся». «И что же вы предлагаете, Дайдар Дайдарович?» — осторожно спросил Совидзе и принялся протирать очки «Жизнь уже внесла свои коррективы, — сказал тот. — Слава Богу коммунистов у власти нет, но семя их осталось. Надо составить списки потомков этих коммунистов и планомерно их реорганизовать». «Как, совсем», — удивился Совидзе.
«Конечно, — сказал Дайдар. — Иначе мы не можем быть спокойны за будущее наших детей!»
Снова замелькали рекламные клипы, и Гужвинский задумался. Конечно, в словах известного политического лидера резон был. Но дети... Впрочем, правительству, оно, конечно, видней! А то ведь с этой коммунистической заразой мы вообще уже дошли, по данным Госкомстата каждый пятый эту чесотку где-то подхватил. А для лечения болезни нужны радикальные средства. Прививки своевременно делать надо!
Он переключил телевизор на другой канал. Там показывали хоккей. НХЛовский матч у Гужвинского интереса не вызвал, чего там смотреть, если в командах по одному чеху и по одному японцу или скандинаву, а остальные родные славянские морды. Могли бы и в России играть, но ведь за рубежом больше платят. Вот и уродуются пацаны на арене, гладиаторы, мать иху! Иностранный хоккейный легион. А канадцы с американцами в России играют. Кто это такой умный закон принял, по которому иностранцам можно больше платить, чем своим? Хорошие деньги, наверное, огреб. Гужвинский и сам пытался пробиться в Думу, все-таки личная неприкосновенность, налоги вообще платить не надо, пистолет выдают и удостоверение, чтобы ходить по квартирам, спонсорскую помощь собирать. И при этом, в отличие от налоговых инспекторов и исполнительной местной и законодательной власти, даже двери можно ломать, если твердо уверен, что на хате кто-то есть. Но не повезло, блин, бабок не хватило. Ладно, в конце концов, Гужвинский и на своем месте последний кусок хлеба без икры не доедал.
Он снова щелкнул переключателем и попал на молодежный канал. Нет уж, нет уж! Здесь лучше было не задерживался, после молодежных песенок неделю спать не будешь. Одни названия клипов говорили сами за себя — «Любовь втроем в гробу», «Обгаженные и забытые», «Дай своей маме попробовать морфия», «Голубой мир», «Розовые цветочки» и видеоряд соответственный. А слова? Их без содрогания и слушать невозможно!
Он снова переключился и попал на передачу «Сделай сам». Пожилая негритянка, сверкая глазами, учила, как правильно сделать минет. На передачу была приглашена постаревшая Моника Левински, которая в девяностых годах прошлого века прославилась тем, что делала этот самый минет президенту США. Негритянка время от времени поворачивалась к Левински, словно советуясь с ней, а старушка, не отрываясь от вязания, одобрительно кивала головой. В зале было полно юных девчонок в колготках от Леванте, они задавали вопросы по технике, и видно было, что эта техника была им знакома не хуже негритянки и уж куда лучше американской пенсионерки.
Гужвинский посмотрел немного передачу, но тут опять пошла реклама и он переключился на другой канал.
— Только не убивай их без необходимости, ладно? — попросила женщина.
Герой фильма, которого играл знаменитый Блаувайс, вскинул на плечо ружье, ствол которого напоминал маленькую мортиру, и сказал:
— Постараюсь, если они не будут стрелять в меня!
Гужвинский сразу понял, что показывают американский боевик о действиях НАТО в Дагестане. Вообще-то ничего такого там в две тысячи пятом году не было, так, побомбили немного, но, ясный перец, показывать бомбежки — кто бы их стал смотреть, а тут красавец Блаувайс, который стреляет без промаха и, в зависимости от сексуальной направленности канала, соблазняет дагестанцев или дагестанок направо и налево. Гужвинский однажды даже посчитал, и у него вышло, что из трех часов фильма на стрельбу у Блаувайса ушло семьдесят минут, на секс — девяносто, и лишь двадцать минут на различные диалоги с хорошими и нехорошими людьми.