Страница 126 из 265
— Ты чего такой смурной? — поинтересовался Жора.
— Надоело все, — признался Завгородний. — И черт меня дернул в эту журналистику пойти! Знаешь, как оно мечталось? Рим, ассамблеи ООН, острые полемики с акулами пера империалистической прессы... Вот она где, эта полемика! С областного совещания по животноводству на слет передовиков производства банно-прачечного дела! Сижу в мэрии, статью готовлю о благородных управленцах, которые недосыпают и недоедают, а все о благе горожанина думают. А сам мечтаю, вот бы ахнуть про них в газете всю правду! А потом думаю, а кому она, эта правда, нужна?
— Это ты переишачил, — сказал Жора. — Популярно говоря, отдых требуется.
— Не, Жора, — мотнул головой Борис. — Ерундой мы занимаемся!
Разговор их продолжился и тогда, когда библиотечный междусобойчик благополучно завершился. Они стояли у стойки в «гадюшнике» Центрального гастронома, который теперь носил гордое название иностранной столицы «Минск». Накурено в нем было так, что топор можно было вешать, веревку из дыма можно было плести.
Водка была теплой, но выпито ее было столько, что сивушный запах очередной дозы вообще уже не ощущался.
— Нет, ты мне скажи, — хватал Борис Попова за лацканы пиджака. — О чем мы пишем? Ты честно скажи, о чем мы пишем? На кой хрен простому российскому читателю нужны эти самые свиноматки с ихним свиноматочным приплодом? Ты честно скажи, мы что, для крупнорогатого скота пишем или для людей? Если мы пишем для людей, то на хрена мы им рассказываем о том, как готовится к зиме спецавтохозяйство товарища Селиванова? Кому это интересно кроме этого самого товарища Селиванова? Мы все — законные наследники сталинской прессы! Знаешь, о чем писать надо? Знаешь? А я тебе скажу, о чем мы должны писать! Скажу!
— Ну, скажи, — миролюбиво интересовался Жора Попов, отдирая цепкие руки товарища от своего пиджака. — Скажи, если ты такой умный!
Завгородний подумал.
— О «летающих тарелках» надо писать! — объявил он. — Вот если бы я этот гребаный факультет журналистики не кончал, я бы обязательно в Сибирь поехал, М-скую аномалию изучать. Слышал про М-скую аномалию? Слышал? А слабо тебе туда поехать? Никогда ты туда не поедешь, так и будешь про посевные, уборочные и про окот овец писать. А народу этого не надо. Народ про М-скуто аномалию знать хочет! А мы про нее молчим, утаиваем от народа таинственную правду!
— Так поезжай и напиши! — с некоторым раздражением сказал Жора. — А меня семья, у меня дети, Боря! Мне надо на кусок хлеба зарабатывать и, желательно, с маслом... На кой мне твои аномалии? Что там — деньги на деревьях растут? Достал ты меня! — он разлил по стаканам остатки водки. — Ну, давай по последней и погнали по домам. Меня Ирка ждет!
Дорогу домой Завгородний запомнил плохо. Кажется, был милиционер, который настойчиво интересовался, где Завгородний живет и куда направляется. Потом милиционер куда-то делся, а Борис, вроде бы, выпил еще с каким-то мужиком, который жаловался ему на свою жену, которая по рассказам этого мужика была кем-то средним между горгоной Медузой и Пандорой. Причем, если выглядела она, как Горгона Медуза, то характер у нее был таким же гнилым, как у Пандоры. Потом пропал и мужик, а Борис оказался около подъезда своего дома. Собравшись с силами, он на автопилоте проплыл к дому провожаемый осуждающими взглядами соседок, не с первою раза, но все-таки попал ключом в замок и ввалился в квартиру,
Стелить не хотелось, и Завгородний бросил на диван теплое одеяло. Освободившись от пиджака и брюк, он с наслаждением нырнул под одеяло и принялся стаскивать через голову тугой галстук. Вытянувшись, он закинул руки за голову и посмотрел вверх. По белому потолку бродили дрожащие тени. Как в горах. «Господи! — с неожиданно трезвой тоской подумал Завгородний. — Да разве о том я мечтал? Разве в этом смысл человеческого существования? Ну, отправят меня завтра в пионерлагерь «Орленок» описывать счастливое и безоблачное детство советских детей! Толку-то?! Ведь не для того я родился, чтобы всю жизнь за пишущей машинкой провести! А для чего? Господи! — взмолился он к невидимому небесному собеседнику. — Вразуми ты меня идиота!» И сразу на душе стало спокойнее. Потянуло в сон, и тени на потолке перестали раздражать и тревожить. «На хрен мне все эти аномалии? — уже засыпая, неожиданно для самого себя подумал Борис. — А вот все брошу и отправлюсь на Тянь-Шань искать снежного гоминида!»
Отсюда, из долины, была хорошо видна угловатая белая полоса заснеженного горного хребта. Пронзительно синело небо, и при желании в густоте небес даже днем можно было разглядеть звезды.
Борис вздохнул и полез в палатку за спальным мешком. То, что когда-то казалось романтичным, на поверку оказалось будничным и серым делом. Вот и сейчас, народ отправился на поиски, а ему досталось дежурство по кухне: следить, чтобы костер не погас, дров достаточное количество запасти, держать наготове кипяток, чтобы в нужный момент чай заварить и суп из пакетиков сварить. Лодка романтического воображения разбилась о суровый быт походных будней. Но Завгородний о том не грустил. Были у него к тому веские причины.
Он подкинул в костер несколько поленьев и залез в спальный мешок, не застегивая его на молнию. Сорок семь ему сегодня исполнилось. Праздник, который хотелось как-то отметить. Впрочем, праздник ли? Сорок семь лет ему исполнилось, а что оставалось за спинов? Туманы беспросветные да экспедиции в далекие края. "Мы едем, едем, едем, — пробормотал он, — в далекие края. В начальниках — дебилы, в разнорабочих — я». Да, блин, вот так и жизнь человеческая проходит. В поездках за туманом.
Зуд бродяжничества, одолевший его сразу после окончания школы, погнал Завгороднего на Вилюй мыть золото в старательской артели. Развеется, что намытый золоток песок не окупил даже затрат на поездку, но молодого Завгороднего тогда это не сильно огорчило. Перекантовавшись зиму в Царицыне, он устроился в геологическую партию «Спецгеофизики» и вместе с ее участниками весь весенне-летний период провел, колеся по области. Знаний не хватало, но сил, чтобы долбить шурфы и перетаскивать экспедиционное имущество, было более чем достаточно.