Каникулы падающей звезды

— Не вскрывать, — поправил доктор. — Изучать. Мы должны понять об их расе как можно больше.

— А имеем ли мы на это право? — спросил Адамович.

— А кто нам его должен делегировать? — удивился доктор. — Все они мертвы в течение многих лет. Мы просто обязаны изучить их останки, сравнить их физиологию с нашей, выяснить причину их смерти, наконец.

— Но этично ли это? — засомневался Велек.

— С научной точки зрения? — Свантессен согласно качнул шлемом. — Думаю, что этично. Нам не с кем советоваться, не у кого получать согласие. А уйти, не изучив здесь все, что мы можем, не захватив образцов и не изучив погибших, будет просто глупо. Никто нас не поймет на Земле. Натолкнуться на чудо и уйти от него просто так... Никто этого не поймет.

— Это же чужие! Чужие!

— Согласен. Но сейчас они мертвы. Это та же мертвая природа, как и весь геоид. Плоть жива сознанием...

С нашей смертью гаснет наша Вселенная, огромная галактика души, включающая в себя миллиарды миллиардов частиц нашего «я».

Шар Времени сплетен из мгновений, сросшихся в единственный краткий миг, составляющий нашу жизнь. Умирая, мы видим его распадающиеся обломки. Смерть — это черта, отделяющая еще случившееся от уже невозможного.

Покончивший с собой Свантессен, погрузившийся в вечный сон Адамович, счастливый в своем беспамятстве Велек, мучающий себя воспоминаниями Абрамов, я, остальные члены крейсера — все мы звенья одной нерасторжимой цепи случайностей, которые завершились трагедией.

Мы можем оправдаться перед людьми, но никогда не станем этого делать. А все потому, что суд собственный более беспощаден. Здесь мы не можем рассчитывать на понимание и жалость.

Что слова сочувствия и оправдания для того, кто сам осудил себя беспощадно и неотвратимо?

— Смешанный экипаж, — сказал доктор. — Семнадцать мужчин и одиннадцать женщин.

— Интересно, куда они летели? — спросил Велек.

— Дорога в никуда, — сказал Адамович. — Им предстояло вечно нестись через Галактику, от звезды к звезде, от мира к миру, пока не кончится горючее или не произойдет столкновение с каким-нибудь небесным телом.

— Философия для живых, — сказал Велек. — Мертвым она уже не нужна.

— Мы не узнаем, как они жили, — задумчиво вздохнул Адамович. — Впрочем, как они погибли, мы тоже никогда не узнаем. Нам осталось всего двадцать семь часов.

— Я и так тороплюсь, — возразил Свантессен. — Мне нужны добровольцы. Надо еще три трупа доставить в операционную. Кто-нибудь мне поможет?

— Я помогу, — сказал я.

— И я, — вызвался Велек.

— Мы управимся с Абрамовым, — сказал Свантессен. — Это несложно погрузить несколько трупов на платформу. Ты можешь спокойно заниматься своими делами...

— Интересно, — сказал Свантессен. — Полость легкого у них сплошная. Смотри, Стас. А сердце расположено по центру грудной клетки.

Голос его из-под пластика маски звучал глухо. Доктор работал точно и уверенно. Словно вскрывал знакомое ему существо.

— Они только похожи на людей. Совокупляются они иначе, и беременность у женских особей протекает интересно. Похоже, что зародыш первоначально вынашивается в маточном кармане... Любопытно!..

— Неприятно, — признался я.

— Это с непривычки, — успокоил доктор. — Удивительно, тела совершенно не потеряли упругости, а кровотечения не наблюдается. И знаешь — почему? Не знаешь? А ларчик открывается просто. Глицерин у них в крови вместо воды, Стас. Хитра природа? Впрочем, эти штучки нам еще на Земле известны были...

— Слушай, док, — не выдержал я. — Мне кажется, ты и сам здесь все прекрасно закончишь.

— Иди, — пробурчал он. — Ты свое дело сделал... Да, рационально устроен их организм. Очень рационально. Скелет у них не трубчатый, а из костных пластин. И органы пищеварения упрощены... Нам бы с такими не выжить...

Я вышел из операционной. Свантессен был прав, с непривычка меня мутило. Оказавшись вне операционной, я сорвал маску и долго с наслаждением дышал пресным и стерильным воздухом корабля...

Мы приближаемся к Земле. Место нашего преступления удаляется все дальше.

Пещеры Эфеса... На поверхности черно-оранжевого шара обнаружились неожиданные проплешины. Словно кто-то припалил его факелом. Доктор продолжал свои исследования. Он был один, когда медкомп вскрыл черепную коробку существа и на дисплее прибора вдруг вспыхнула немыслимая синусоида.

Глицерин! Он помогал некоторым земноводным впадать в спячку и пережидать в своеобразном анабиозе неблагоприятные жизненные условия. Глицерин! И полное отсутствие признаков обезвоживания найденных тел. И эта невероятная синусоида, невозможная для мертвого тела! Пещеры Эфеса. Юноши, проспавшие триста лет и оставшиеся молодыми...

Проверка догадки не заняла много времени. Из операционной Свантессен вышел спокойный и опустошенный.

— Я мог бы догадаться сразу, — спило выдавил он. — Это не смерть, это анабиоз, ребята! Я должен был догадаться, должен. Но вместо этого я резал их, резал по живому. Резал и убивал!..

Как нам всем мечталось о Первоконтакте!

Были скептики и были оптимисты, были смелые мечтатели и унылые прагматики, были созданы десятки тысяч моделей Первоконтакта, поражавшие своей невероятностью.

А такою вы ждали?

Мы возвращаемся, лишенные прежнего спокойствия и безмятежности.

Они удаляются в созданную нами черную пустоту.

Что мы можем сказать их народу при встрече?

Что мы были неосторожны по неведению своему?

Что мы еще дети, только ступившие на звездный путь?

Загадочный геоид продолжает свой путь к неведомому конечному пункту, унося в своих недрах следы нашего преступления. Мы тайно покинули его. Мы убегаем, но бег наш — бег обреченных.

Мы возвращаемся.

Возвращается Абрамов, споря с собственной совестью в медицинском отсеке корабля.

Возвращается страшный в своем счастливом неведении Велек. Возвращается весь экипаж, кроме превратившихся в звездные лучи Свантессена и Адамовича. Их больше нет, но возвращается с нами на Землю их горькая совесть.

Мы возвращаемся.

Что-то безвозвратно теряется с каждым мегаметром нашего приближения к Земле.

Царицын, 1998 год.