Девиант

Удивительно, как всё переменилось. Прилетая сюда, я была одержима лишь двумя вещами: отобрать компанию, чтобы утереть им всем нос, и помочь Церберу разобраться в себе. А теперь посмотрите на меня. Я сижу на крышке унитаза в какой-то дыре и размышляю о вещах, которые перевернут мироустройство, если мне только хватит духу о них заявить. Видела бы меня мать… Она-то знала толк в стоящих делах: благотворительность, экология. Она никогда не прожигала жизнь впустую. У неё бы точно хватило и сил, и мужества встать на защиту андроидов.

Мои размышления прервал скрип створок. Цербер выглянул из облака пара, его лицо было идеально чистым и всё таким же непроницаемым.

— Я закончил. Что мне делать дальше?

Я встала, встряхнув полотенце.

— Выходи. Будем тебя сушить.

Он вышел, и я протянула ему полотенце. Цербер принялся методично обтираться — каждое движение было выверено, мышцы перекатывались под кожей, по которой всё ещё скользили капли воды. Я изо всех сил старалась смотреть куда угодно, только не на него. Когда он закончил и попытался вернуть полотенце, я отрицательно качнула головой.

— Нет уж. Голым ты отсюда не выйдешь. На это в данной квартире монополия только у Ареса.

Я выхватила ткань и начала сама оборачивать её вокруг его пояса. Цербер внимательно, почти изучающе наблюдал за моими руками. Когда я затянула узел, мои пальцы на секунду коснулись его кожи, и в то же мгновение он перехватил моё запястье.

— Что такое? — выдохнула я, стараясь не выдать дрожи в голосе. — Всё хорошо?

Он подался вперёд, сокращая дистанцию до критической. Теперь нас разделяли лишь считанные сантиметры влажного воздуха.

— Мы были… физически близки? — спросил он, вглядываясь в мои глаза с пугающей интенсивностью.

— С чего ты взял?

— Когда ты рядом, системная температура растёт. Внутри становится тепло, и мне… хочется тебя касаться.

— Прежний ты почти никогда этого не делал, — прошептала я, чувствуя, как спина упирается в холодный бок стиральной машины.

— Почему?

— Ты боялся. Боялся причинить мне боль. Ты ведь военная модель, Цербер. Ты считал себя оружием, которому не место рядом с хрупкой женщиной.

Он придвинулся ещё ближе, окончательно вжимая меня в машинку. Моё запястье он отпустил, но я тут же оказалась в ловушке: его руки упёрлись в стену и стиралку по обе стороны от меня.

— Можно я тебя… потрогаю? Мне кажется, для моей памяти это важно.

Я удивлённо захлопала ресницами, чувствуя, как краска заливает щёки.

— Знаешь, ты сейчас звучишь как заправский извращенец. Но ладно… если это поможет тебе что-то вспомнить.

Цербер не оценил нервной шутки. Его лицо оставалось предельно сосредоточенным. Он коснулся моего подбородка, затем кончик его большого пальца медленно, с микронной точностью прочертил линию по моим губам, скулам и — зачем-то — по бровям. Он изучал не просто кожу, но и мою реакцию на каждый миллиметр этого пути. Когда его пальцы скользнули ниже, очерчивая линию шеи и замирая у ключиц, по телу пробежал жар, не имеющий ничего общего с паром в ванной.

Это было абсолютно не в его стиле. Столько нежности, смешанной с пугающей уверенностью… Впрочем, сегодня нормальность окончательно сдала позиции. Может, стоило просто перестать удивляться?

Но на этом он остановился. Медленно убрал руку и отступил в сторону, открывая мне путь к выходу. В тесном пространстве ванной сразу стало слишком холодно.

— Ну как? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Помогло?

— Не знаю, — отозвался он не сразу, словно прислушиваясь к шуму в собственной голове. — Я ничего не вспомнил. Ни единого момента. Но укрепился в чувстве, что ты мне небезразлична.

Моё сердце на секунду пропустило удар, а затем пустилось вскачь. Неужели ему нужно было лишиться памяти, чтобы наконец начать говорить мне такое? Но я тут же взяла себя в руки.

— Ладно, — выдохнула я. — Пойдём в гостиную.

Я уже хотела выйти, но он вдруг требовательно протянул мне ладонь. Этот жест был одновременно нелепым и трогательным — Цербер словно боялся, что я растворюсь в тенях квартиры, стоит ему на миг отпустить меня. Я вложила свои пальцы в его руку и вывела его к дивану.

Анна и Арес уже скрылись в своей спальне, оставив после себя разобранный и застеленный диван. На часах было около полуночи. На краю стола аккуратной стопкой лежала одежда, приготовленная для него.

Я отвернулась, чувствуя на затылке его внимательный взгляд, и начала раздеваться. Джинсы, топ… Когда я осталась в одном нижнем белье, меня накрыла волна неловкого, почти девичьего стеснения. Повернувшись, я увидела, что Цербер стоит неподвижно, всё ещё обёрнутый в полотенце, будто чего-то ждал.

— Ты хочешь, чтобы я оделся и занял себя задачей, которую ты мне дашь? — спросил он прямо. — Или чтобы я лёг с тобой?

Я растерялась. Эта абсолютная, рабская податливость начала пугать. Мне не хотелось решать за него каждый шаг. Я отчаянно желала, чтобы он снова стал прежним — колючим, молчаливым, самостоятельным. Внутри вспыхнуло раздражение, но я тут же его погасила, напоминая себе: он не виноват. Это не его выбор — быть сломанным. Я должна проявить терпение, которое мне никогда не было свойственно. Не ради себя — ради него.

— А ты сам… чего бы ты хотел? — тихо спросила я, глядя ему в глаза.

Он посмотрел на одежду, затем на мягкие подушки дивана.

— Я бы хотел провести это время с тобой.

— Хорошо, — выдохнула я, сдаваясь. — Любой твой каприз, Цербер. Лишь бы это помогло тебе собрать себя по кусочкам.

Мне не показалось — на его лице действительно промелькнула тень облегчения. Он отчаянно, почти по-детски не хотел отпускать меня от себя. Одним плавным, лишённым всякого стыда движением он сдёрнул полотенце, оставаясь в наготе. Я поспешно отвела глаза и нырнула под одеяло, уткнувшись лицом в прохладную спинку дивана.

Как там говорится? Бойся своих желаний? Ещё неделю назад я отдала бы всё, чтобы видеть его таким каждую ночь, чтобы эта близость стала нашей константой. И вот — моё желание сбылось. Но какой ценой?

Диван жалобно скрипнул и глубоко прогнулся под тяжестью его титанового каркаса. Цербер не остался на своей половине — он прильнул ко мне со спины, заполняя собой всё пространство. Его руки, тяжёлые и надёжные, обхватили меня за талию, прижимая к себе так плотно, что между нами не осталось даже прослойки воздуха.