Девиант

— Ты даже не будешь оправдываться? — спросил он, и в голосе мне послышалась обида. Обида человека, который считал себя правым и ждал, что ему это признают.

Я вздохнула, чувствуя, как внутри закипает волна раздражения.

— А зачем? — произнесла я, не отрывая взгляда от его глаз. — Я такая, какая есть. И доказывать тебе обратное у меня нет ни сил, ни желания. Ты пытаешься занять зрелую позицию и выбираешь себя. Что ж, я это принимаю.

Я сделала паузу, давая словам осесть в воздухе между нами.

— Но и не цепляйся тогда за меня, как за свой спасательный круг. Боюсь, во мне слишком много дыр.

Я вырвала руку из его пальцев и начала подниматься по лестнице. Ступени уходили вверх, в полумрак второго этажа, и я считала их про себя, чтобы не сорваться. Раз, два, три, четыре...

За спиной услышала его тихий, почти беззвучный вопрос:

— За что тогда мне цепляться?

На самом верху лестницы я остановилась. Обернулась. Он стоял внизу, задрав голову, и в свете заходящего солнца, лившемся из панорамных окон холла, смотрел на меня как утопающий, молящий о помощи.

Я развела руками, изображая искреннее недоумение, хотя внутри всё кипело и пульсировало в такт головной боли.

— Я помогла тебе узнать, откуда у тебя сбой. Мы даже выяснили возможную правду о твоём процессоре. Что ты ещё хочешь от меня? Что я ещё должна для тебя сделать, Цербер?

Я скрестила руки на груди, принимая его любимую оборонительную позу, и продолжила ироничным тоном, от которого у самой свело скулы:

— Дорогой, я тебя не гоню, ты можешь остаться здесь. Но изменить твою жизнь я не в силах. В законе нет поправок об андроидах, и вряд ли они когда-нибудь появятся.

Он понурил голову. В этом жесте было столько отчаяния, что у меня на мгновение сжалось сердце. Но я приказала себе не раскисать. Не сейчас. Не после всего.

— Ты хочешь сказать, что я всегда буду твоей собственностью? — спросил он, не глядя на меня.

— Я хочу сказать, что на бумаге это всегда будет так, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но как тебе распоряжаться своей жизнью, решай сам. И не заставляй меня делать это за тебя.

Он поднял голову. В красных глазах плескалась такая буря, что мне стало почти физически больно. Почти. Он начал подниматься по лестнице — медленно, отчётливо произнося каждое слово:

— Я понял, что ты делаешь. Ты специально делаешь мне больно, потому что считаешь, будто я тебя обидел. Это... мелочно.

Когда он поравнялся со мной, я холодно улыбнулась.

— Уж прости. Я же просто человек. Мне свойственно так поступать.

Я отвернулась и пошла к своей комнате, которая была в паре шагов от лестницы. Дверь манила прохладой и тишиной, обещая хотя бы на минуту спрятаться от всех проблем.

Он не двигался, но его взгляд прожигал мне спину. Уже у самой двери, положив ладонь на металлическую ручку, я снова обернулась.

Я думала, что выпустила всю злость ещё за рулём, когда гнала «Порше» по сингапурским шоссе, сжигая резину на поворотах. Но сейчас, глядя на него, поняла: она никуда не делась. Просто ждала своего часа, чтобы выплеснуться наружу.

Он был прав. Я вела себя мелочно. И после того, как хладнокровно соблазнила Лима, используя его как инструмент, моё поведение и вовсе выглядело по-детски. Но каждый раз, оказываясь рядом с Цербером, я понимала: он единственный, кто выбивает меня из колеи. Единственный, кто вызывает во мне хоть какие-то настоящие чувства. Даже если это просто злость.

Слова вылетели раньше, чем я смогла их остановить:

— И да. С Джексоном я теперь буду видеться гораздо чаще. Будь добр, не проявляй больше в его сторону агрессию. Его внимание мне вполне по душе.

Похоже, это стало последним гвоздём в крышку спокойствия Цербера.

Он сорвался.

Я даже не заметила движения — просто мгновение назад он стоял у лестницы, а уже через секунду нависал надо мной, прижимая к косяку. Несколько шагов — и пространство между нами исчезло, спрессовалось до нуля.

Его рука впилась мне в шею. Не до удушья — но достаточно, чтобы я почувствовала стальную хватку, чтобы понять: сейчас он на пределе. Холодный косяк упёрся в лопатки, контрастируя с жаром его тела, работающего на пределе возможностей и разгоняющего лишнее тепло по полимерной коже.

Он прорычал мне прямо в лицо, и голос сорвался на хрип:

— Хватит делать мне больно!

Я едва могла дышать под его хваткой, но вместо страха лишь злобно ухмыльнулась, глядя в его красные, полыхающие глаза. Я добилась своего. Вывела его. Заставила потерять контроль.

Казалось, это привело его в ещё большее бешенство. Его прорвало лавиной:

— Ты невыносима! Испорчена! Эгоистична! Ты привыкла, чтобы всё было по-твоему, и тебе плевать на других! — Он говорил быстро, сбивчиво, слова натыкались друг на друга, как вагоны разбитого состава. — Я понимаю всё это! Всё! Но я не могу заставить себя перестать тебя желать!

Будто очнувшись и осознав, что творит, он отпустил мою шею. На секунду я успела вдохнуть — жадно, со свистом, — а в следующее мгновение он перекинул меня через плечо, будто я ничего не весила. Его плечо впилось мне в живот, от резкого движения голова закружилась, и я увидела лишь мелькнувший внизу пол.

Ещё миг — и он швырнул меня на кровать. На мои же шёлковые простыни, те самые, на которых я обещала валяться с другим. Тело пружинисто ударилось о матрас, я на мгновение потеряла ориентацию, а когда пришла в себя — он уже нависал надо мной, упёршись руками по обе стороны моей головы.

Он всё ещё был зол. Грудь тяжело вздымалась, имитация дыхания сбилась, превратившись в рваный, нестабильный ритм. Он склонился ниже, почти касаясь губами моего лица, и выдохнул, чеканя каждое слово:

— Если он прикоснётся к тебе, я убью его. Даже если меня потом разберут на запчасти.

Я смотрела в его красные глаза и чувствовала, как бешено колотится сердце где-то в горле. Страх? Возбуждение? Адреналин? Я не знала. Всё смешалось в один пульсирующий комок. Знала лишь одно: в этот момент я действительно что-то испытывала, и это позволяло мне чувствовать себя живой. Даже если бы он придушил меня прямо сейчас, я готова была выводить его из себя снова и снова, лишь бы видеть эти настоящие, болезненные чувства. Пусть даже вырванные мной из него силой.

— Тебя ведь это возбуждает, да? — спросила я, глядя ему прямо в глаза.

На секунду его лицо превратилось в непроницаемую маску. Эмоции схлынули, уступив место растерянности и замешательству.