Девиант

Он убрал руку. Просто отнял её от моего лица и опустил на колено. Пальцы сжались в кулак, потом разжались.

— Я не могу дать тебе того, что ты хочешь, — произнёс он.

В груди что-то оборвалось.

— Ты про секс? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он ответил только через несколько долгих секунд.

— Да.

— Почему? — я рывком села, чувствуя, как кровь приливает к голове.

Цербер смотрел на меня, и в его красных глазах казалось плескалась такая мука, что у меня защемило сердце.

— Потому что моё тело не создано для этого. У меня нет нужных протоколов. Я думал, ты уже поняла это на... — он запнулся, — на том колесе.

— Ты отлично целовался, — возразила я.

Он криво усмехнулся.

— Не надо мне врать. Я едва знал, что делать. А это всего лишь поцелуй.

— Секс не так страшен, как тебе кажется, — я подалась вперёд, вкладывая в слова всю убедительность, на которую была способна. — Просто нужна практика.

Он покачал головой.

— Ты не понимаешь, как это работает. Я чувствую тебя, но не так, как ты думаешь. Я ощущаю тепло твоей кожи, её мягкость, твоё сердцебиение, запах, движение мышц. Но это... это не по-настоящему.

Он поднял руку, разглядывая пальцы, словно видел их впервые.

— Моё тело пронизано сетью сенсоров. Они передают сигналы в процессор, создавая иллюзию осязания. Они даже дают мне вкусовые рецепторы, — он поморщился. — Но у меня нет гормональной системы. И я не могу её симулировать. Не могу дать тебе удовольствие. Я не знаю как.

Я села, поджав под себя ноги, и подвинулась ближе. Протянула руку, желая коснуться его лица. Но он перехватил мою руку на полпути, сжал запястье, останавливая.

— Не нужно, — тихо сказал он. — Ты прекрасно знаешь, что я прав.

Его пальцы на моём запястье дрожали. Едва заметно, но я чувствовала эту дрожь каждой клеткой.

— Возможно, сейчас тебе интересно. Я для тебя что-то новое, — продолжал он, и каждое слово падало в душу раскалённым свинцом. — Но потом, когда ты наиграешься... А наиграешься ты быстро. Из-за моей неспособности дать то, что тебе нужно. Всё закончится.

Он перевёл имитацию дыхания.

— Мы вернёмся к тому, с чего начали. С той лишь разницей, что мне будет больно.

— Что? — я чувствовала, как внутри закипает волна возмущения. — Почему ты считаешь меня такой ужасной?

— Я не считаю тебя ужасной, — он говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Ты самое прекрасное, что было в моей недолгой жизни.

— Но почему тогда... — слова застряли в горле, — ты не хочешь дать нам шанс?

Цербер посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Потому что люди непостоянны. В отличие от машин, — он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе. — Твои чувства закончатся. А мои будут продолжать жить.

Это было так больно и так несправедливо, что хотелось кричать. Хотелось бить его кулаками в грудь и заставить почувствовать хоть толику той боли, что разрывала меня сейчас.

Но вокруг были люди. Семья с детьми на соседней дорожке. Пожилая пара, всё ещё кормящая голубей. Туристы с камерами. Я не хотела устраивать цирк.

Я взяла себя в руки. Сжала всю волю в кулак, хотя безумно хотелось врезать ему по его идеальной морде.

— Это нечестно, — выдавила я сквозь зубы.

— Нечестно то, в какой ситуации мы оказались, — возразил он. — И ты сама сказала: я принадлежу себе. Значит, я имею право выбирать. Имею право не делать себе больно.

Я вырвала свою руку, которую он всё ещё сжимал, и вскочила на ноги. В висках застучало так, что перед глазами поплыли багровые круги. Головная боль, приглушённая утренней таблеткой, вернулась с утроенной силой.

— Так вот значит как! — я ткнула в него дрожащим пальцем, который выдавал меня с головой. — Вот как ты всё повернул! Ну и хрен с тобой! Катись ты знаешь куда? К деду!

Цербер смотрел на меня снизу вверх. В его красных глазах не было обиды — только бесконечная усталость.

— Успокойся, — тихо сказал он.

Я понимала, что веду себя глупо. Что истерика — непозволительная роскошь для человека в моём положении. Что за мной наблюдают. Но мне было очень больно. И я даже не понимала до конца почему. Как всё это могло так далеко зайти? Когда я успела привязаться к этому ворчливому, упрямому, странному андроиду настолько, что его слова раздирают меня на части?

Но ведь это он первый начал! То, что он сказал на берегу. То, что было между нами в клубе, на этом чёртовом колесе. Неужели я всё придумала?

Или, может, он прав?

Я знала себя. Знала, как быстро у меня загорается интерес к чему-то новому и как быстро гаснет. Люди, увлечения, страны, машины — всё это лишь смена декораций в бесконечном спектакле под названием «моя жизнь». Я никогда не была серьёзной. Ни в чём.

Неудивительно, что он решил: сегодняшняя ночь — всего лишь очередная игра.

Я развернулась и, не оглядываясь, зашагала прочь от скамьи. Прочь от него. Прочь от этого парка с его футуристическими деревьями и проклятым солнцем, которое уже поднялось и слепило глаза.

Краем глаза я видела, как он быстро встал, машинально подобрал с земли пустой стаканчик, салфетки, обёртку от моего бутерброда, сложил всё в пакет и двинулся за мной.

Я шла быстро, почти бежала, проваливаясь каблуками в мягкий газон и срезая углы — лишь бы не слышать его шагов за спиной.

Возле машины я резко развернулась. Он стоял в двух метрах, держа в руках пакет с мусором, и смотрел на меня, не делая попытки приблизиться.

Я протянула руку.

— Дай ключи.

Он покачал головой.

— Пожалуйста, возьми себя в руки. Я сам отвезу тебя в пентхаус.

— Я сказала, дай ключи, — повторила я, повышая голос.

Рука, сжимающая пакет, дрогнула. Он молчал несколько секунд, а потом, словно приняв какое-то важное, тяжёлое решение, выбросил пакет в урну, сунул руку в карман и достал ключи.

Я тут же выхватила их.

— Мне сесть на заднее сиденье? — покорно спросил он, видимо, чтобы не усугублять ситуацию.

— Нет, — отрезала я, открывая водительскую дверь. — Ты останешься тут.

Он удивлённо уставился на меня.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно. Тебе не мешает пройтись.

— До пентхауса несколько километров, — возразил он. — Я буду идти не один час.

— Значит, возьми такси, — я села за руль, хлопнув дверью. Опустила стекло и зыркнула на него через проём. Он стоял на тротуаре — белый, высокий, абсолютно чужой и одновременно самый близкий человек в этом мире.

— У меня не осталось денег, — тихо сказал он.