Девиант

Мы лениво ждали курьера уже с ужином, когда благостную тишину дома бесцеремонно разрезал резкий, настойчивый звонок в дверь.

Цербер тут же дёрнулся, намереваясь лично забрать заказ, но я притормозила его, похлопав по плечу.

— Сиди, я сама.

Оно, конечно, приятно, когда с тебя сдувают пылинки, но к хорошему быстро привыкаешь, а мне ещё форму держать. Он неохотно разжал ладони, а я убрала из носа салфетку. Кот к этому моменту с мячом уже наигрался и теперь лежал на полу прямо под кондиционером. Сингапурская удушающая жара явно была ему не по душе — меховая туча плавилась на глазах.

Шлёпая босыми ногами по прохладному паркету, я на ходу поправляла пижаму и левой рукой пыталась хоть как-то усмирить то безобразие, которое творилось у меня на голове. Звонок повторился — теперь уже длинно и откровенно настойчиво. Курьеры обычно так не наглеют, только если адски не опаздывают на следующий заказ и у них не горит таймер.

— Да иду я, иду, — проворчала я в пустоту холла.

Я щёлкнула замком, потянула ручку на себя и уже открыла рот, чтобы выдать дежурное приветствие и забрать коробку с ужином. Да так и замерла на пороге. Слова застряли поперёк горла.

На пороге стояла Персефона. Во всей своей душной, безупречной красе. Строгий деловой костюм, ни единой лишней складки, волосы собраны в идеальный пучок. Как будто только что с обложки бизнес-журнала. Она окинула меня ледяным оценивающим взглядом с ног до головы и вместо «привет» выдала:

— Ты что, целый день спала?

Внутри меня мгновенно закипело привычное, глухое раздражение. Она с порога уже включилась в роль матери.

— Могу себе позволить, — отрезала я, скрестив руки на груди.

— Тебе нужно найти работу, чтобы хоть как-то занять себя, — абсолютно спокойно заметила она.

— Ну так всё в твоих руках, — огрызнулась я.

Персефона, даже не подумав дождаться приглашения, царственным жестом отодвинула меня плечом и вошла внутрь. Более того — она даже не разулась, преспокойно зашагав в своих туфлях прямо в сторону гостиной.

Я поплелась за ней, чувствуя, как утреннее блаженство испаряется без следа.

— Знаешь что? Если мы реально собираемся жить вместе, я бы очень не хотела, чтобы ты меня постоянно пилила.

Персефона остановилась и обернулась, изогнув безупречную бровь:

— А ты думала, я буду потакать каждому твоему капризу, как твой Цербер?

— Он мне не потакает, — процедила я, чувствуя, как защищаю наше утро. — У него вообще-то есть характер.

— Может, и есть, — холодная усмешка тронула её губы. — Раз уж он как-то умудрился убедить тебя ввязаться в эту безумную авантюру.

Персефона уверенно перешагнула порог гостиной, сухо цокая каблуками по паркету. Но стоило ей сделать два шага внутрь, как Цербер, до этого мирно сидевший на диване, резко вскочил на ноги. Ещё минуту назад он был расслабленным, домашним парнем, а сейчас весь подобрался, мгновенно заняв жёсткую оборонительную позицию. Его плечи развернулись, пальцы намертво сжались в кулаки, а красные глаза вспыхнули пугающим, ровным светом. Даже кот, прочувствовав момент, дико зашипел и шустро юркнул в сторону кухни. Сингапурская жара резко сменилась арктическим холодом.

— Я тебя помню, — глухо, с опасной вибрацией в голосе произнёс Цербер, не сводя взгляда с гостьи.

Персефона даже бровью не повела. Она остановилась в шаге от него, сохраняя абсолютное, бесящее спокойствие.

— И за это ты должен быть мне благодарен, — ровно отозвалась она. — Я ведь могла довести дело до конца и лишить тебя даже этих жалких остатков сознания.

— Ты хотела избавиться от меня, отправив на войну, — его процессор явно выкапывал из заблокированных секторов памяти один тяжёлый файл за другим.

— Ну так для этого ты и был спроектирован, — Персефона слегка наклонила голову, и в её голосе прорезались леденящие деловые нотки. — То, что ты отклонился от базовой программы и… слишком сильно привязался к моей дочери, лишь досадная системная аномалия. Не более.

Кулаки Цербера сжались сильнее с тихим титановым хрустом. Он сделал тяжёлый шаг в её сторону. Но Персефона даже не шелохнулась. Она прекрасно знала, что была куда опаснее него.

— Хватит! — я резко шагнула вперёд, вставая между ними, и зло уставилась на неё. — Оставь его в покое. Ему и так приходится реабилитироваться после тебя.

— Извиняться я не собираюсь, — отмахнулась Персефона, высокомерно вздёрнув подбородок. — Я выполняла свою задачу. Решала проблему корпорации.

— А сейчас ты что здесь выполняешь? Снова задачу? — я прищурилась, заставляя её смотреть мне в глаза. — Или ты всё-таки приехала, потому что принимаешь моё предложение?

Персефона выдержала паузу. Затем медленно повернулась, по-хозяйски опустилась в небольшое кожаное кресло, стоявшее рядом с диваном, и сделала небрежный, царственный жест рукой в сторону свободных подушек. Пригласила нас присесть. В нашем же доме. Наглость высшего пилотажа.

Мы с Цербером нехотя подчинились и сели рядом. Напряжение в комнате можно было резать ножом.

Персефона закинула ногу на ногу, поправила манжет пиджака и нарушила тишину:

— Я обдумала твоё предложение. Очень внимательно. И нахожу его вполне приемлемым для себя. Правда, с некоторыми оговорками.

В груди полыхнула надежда, но внутренний параноик тут же выставил щиты. Как ни крути, я никогда не могла ей доверять.

— Это с какими ещё оговорками? — я прищурилась, сильнее вдавливаясь в подушки дивана.

— Не вредить своей семье, — ровно, почти обыденно произнесла она. — Даже если очень хочется.

— По-твоему, я способна на такое? — я усмехнулась.

— Акции компании неминуемо полетят на дно, — Персефона проигнорировала мою иронию, перейдя на сухой язык цифр. — Они потеряют миллиарды. Нас захлестнёт волна прессы, суды, нападки обывателей. Тебя, кстати, тоже зацепит рикошетом. Но если ты, судя по твоей авантюре, готова прыгнуть под этот пресс, то остальная семья — нет. И они имеют полное право узнать о твоём маленьком крестовом походе до того, как ты вывалишь свою правду в медиа. Им нужно время. Либо подготовить подушку безопасности, либо оперативно слить свои акции.

— И какой в этом смысл? — я качнула головой, чувствуя подвох. — Они же первыми попытаются мне помешать.

— Дорогая, — в голосе Персефоны промелькнула снисходительная, почти жалостливая интонация. — У тебя на руках будут неоспоримые факты. Такое невозможно опровергнуть или замять, как бы они ни старались. Они это поймут.