Девиант

— Мы, люди, не вечны, Персефона. Ты сама это знаешь лучше всех. Дед уже стар, его время неумолимо уходит. А я молода, мне нет и тридцати. — Я глубоко вдохнула, открывая перед ней свою самую болезненную, кровоточащую рану. — Только не смейся надо мной… но я просто хочу сделать хоть одно по-настоящему доброе дело в этой жизни. И мне нужна помощь. Любая. Если ты не хочешь служить идее прав андроидов… тогда просто люби меня. Мне правда не хватает материнской любви. Уже много лет.

Персефона вздрогнула, очень по-человечески, словно её обдало кипятком. Сколько раз за эти годы я грубо отмахивалась от неё, отталкивала, кричала, когда она пыталась хоть немного сблизиться со мной? А теперь я сама, так просто и безоружно, предлагала ей место в своей жизни. Видимо, это программное противоречие не укладывалось в её процессоре.

— После того, что я сделала с твоим Цербером… — она замолчала на мгновение, подбирая слова. — Ты предлагаешь мне такое?

— Не буду скрывать, я была в ярости, — я ответила прямо, выдерживая её взгляд. — Мне до сих пор невыносимо больно от того, что он стал другим. Что он… с трудом помнит меня. Но отчасти я понимаю тебя. Ты увидела в нём угрозу. Посчитала, что он влияет на меня слишком сильно, и, возможно, в чём-то была права.

Я сжала её плечо сильнее, чувствуя под пальцами твёрдость синтетических мышц.

— Но это решение — моё. Пускай оно непростое и, чего уж скрывать, очень болезненное. Я не жду, что мы сразу поладим или станем идеальной семьёй. Но если мы принесём эту жертву друг для друга, мы сможем… сосуществовать. Вместе. Ты, я и… Цербер.

Это было опрометчиво, но я решила говорить как есть. Я не собиралась льстить ей или притворяться, что в одночасье изменила мнение на её счёт. Не изменила. Настоящую мать мне она никогда не заменит. Но я не солгала, когда сказала, что мне нужна материнская любовь. Я слишком рано лишилась её, чтобы даже понять, как она была мне необходима всё это время. Поэтому, если она сможет ради меня встать на мою сторону, то и я смогу со временем её принять, хоть это и будет нелегко.

Персефона выдохнула — тихо, почти неверяще, и в этом звуке мне послышалось что-то похожее на надежду.

— Докажи мне. Докажи, что ты действительно этого хочешь.

Доказать? Как? Растерянность на мгновение парализовала меня, и я сделала первое, что подсказал инстинкт. Я отпустила её плечо и, притянув её к себе за талию, уткнулась лбом ей в грудь, прямо в солнечное сплетение. Я не знала, подействует ли это, но я помнила, что когда была маленькой, она всегда хотела меня обнять — а я с визгом убегала прочь.

Секунды растянулись в вечность. Наконец её руки медленно, неуверенно обхватили меня. Одна легла на спину, другая — на затылок, прижимая к себе с пугающей мягкостью. Я невольно дёрнулась, рефлекторно, но заставила себя замереть, позволяя ей опустить подбородок мне на макушку. Мы застыли посреди огромного кабинета под прицелом панорамных окон Сингапура.

— Моя маленькая птичка, — прошептала она, и в её голосе я услышала торжество пополам с бездонной нежностью. — Ты наконец-то вернулась ко мне.