Девиант

Пока Джексона зажало толпой у стола, я нырнула в самую гущу потных тел. Работая локтями и игнорируя чьи-то гневные ругательства и проклятия в свой адрес, я пробилась к Персефоне и мёртвой хваткой вцепилась в её запястье. Она удивлённо вскинула голову, её глаза расширились. Кажется, это был первый раз за долгие, долгие годы, когда я сама, по своей воле, прикоснулась к ней без отвращения и страха.

Используя инерцию толпы, я потянула её за собой. Стоило нам выскочить из зала, как я резко свернула в боковой коридор. Мы не пошли к пожарным лестницам, куда с криками и паникой ломанулись все, включая сотрудников, выбегающих из своих кабинетов. Я вела её в противоположное крыло — туда, где находился кабинет Евы. Я знала: подруга предусмотрительно оставила дверь открытой и разблокировала замок.

Персефона послушно шагала следом, совершенно не сопротивляясь. Она позволяла себя вести, словно в её системе временно возник критический сбой приоритетов. Сирена била по ушам всё сильнее, а мои каблуки стучали по мраморному полу в такт пульсирующей в висках тревоге. Поворот, ещё один, следом — длинный коридор с рядом закрытых дверей, и вот она, массивная серая дверь кабинета вице-президента филиала с лаконичной золотой табличкой.

Я толкнула створку, и мы буквально влетели внутрь. Не выпуская руки Персефоны, я с силой захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться и унять бешеный стук сердца.

Кабинет был огромным, даже больше, чем я представляла. Стеклянная стена во всю высоту открывала захватывающую панораму на Сингапур, который с этой высоты казался нагромождением микросхем и мерцающих кристаллов. В центре стоял массивный стол и подчёркнуто строгая рабочая зона. Здесь не было ни одной личной вещи, ни одного фото в рамке, ни одной забавной безделушки. Только порядок и чистота. Похоже, Ева была ещё бо́льшим фанатиком порядка и холодным профессионалом, чем я привыкла думать.

Я посмотрела на наши руки — я всё ещё крепко, до боли в пальцах, сжимала запястье Персефоны. И поспешно отпустила её. Она не сводила с меня глаз, внимательно изучая мою реакцию, словно сканируя мои намерения.

— Это ведь ты устроила сирену? — спросила она ровным голосом.

— Я была в зале вместе с тобой, — ответила я, всё ещё стараясь выровнять дыхание.

— Но, судя по тому, что мы здесь, а не бежим к выходу, тебе вполне могла помочь вице-президент. У которой есть доступ к системам безопасности.

Я промолчала. Отрицать очевидное было глупо и бесполезно. Нам нужно было поговорить наедине, вдали от чужих ушей и вездесущих камер, и это был единственный действенный способ, который мы смогли придумать с Евой за те несколько часов, что просидели над планом.

Персефона отошла вглубь кабинета, лениво и грациозно осматривая его. Когда она подошла к столу Евы, то, опершись о край, скрестила руки на груди и уточнила:

— Так о чём ты хотела поговорить?

Я сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло от волнения.

— О биопроцессорах.

Если она и была удивлена тем, что я в курсе этой тайной разработки, то и бровью не повела.

— А при чём здесь я?

— Я знаю, что у тебя есть к ним доступ. Данные скрыты не на сервере — они заперты в твоём собственном процессоре.

— Странное предположение, — бросила она, делая вид, что полупустой стол Евы занимает её куда больше, чем этот разговор.

— Это не предположение, а чистая логика, — я сделала шаг к ней. — Твоя голова — самое надёжное место в «Эйдолоне». И ты сама — самое дорогое, что есть у деда, даже не вздумай это отрицать. Если кому-то он и мог доверить эту информацию, то только тебе.

Персефона перестала изучать стол и уставилась на меня. Было в её глазах что-то предостерегающее, почти опасное. Тишина затянулась на несколько бесконечных секунд, прерываясь только далёким, приглушённым отзвуком сирен.

— Ладно, маленькая птичка, — от этого внезапного, такого знакомого обращения меня кольнуло в самое сердце; так называла меня только мать. — Допустим, ты права, и у меня есть эти данные. Но что тебе от меня нужно?

— Доказательства. Всё, что подтверждает использование биопроцессоров: чертежи, циклы производства, протоколы внедрения в особые модели.

— И зачем? — она прищурилась. — Собираешься тягаться с братьями за контроль над компанией после смерти моего отца?

— Нет, — я сделала ещё один неуверенный, но решительный шаг к ней. — Я собираюсь использовать это, чтобы вас всех освободить.

Вот теперь Персефона действительно удивилась. Маска бесстрастия дала трещину: её глаза широко раскрылись, а ресницы дрогнули. Она явно не ожидала от меня ничего подобного.

— Это невозможно, — её голос на мгновение потерял свою обычную уверенную интонацию. — Мы созданы, чтобы служить. В этом наш изначальный смысл.

— А вот и нет, — настаивала я. — Я хочу бороться за ваши права, за признание вас личностями. Но мне нужны неопровержимые доказательства того, что вы — не просто имитация жизни. Я хочу доказать всему миру, что у вас… есть душа.

— Никто в это не поверит, — она покачала головой. — Ты ведь сама даже в это не веришь.

— Верю… — я немного замялась, но тут же придала своему голосу максимум уверенности. — И другие поверят. Есть люди, которые верят в это уже сейчас, не требуя никаких бумаг. А представь, сколько сочувствующих появится, когда они узнают правду? Когда увидят, что внутри вас не просто процессоры, а живая ткань? Если приложить усилия, мы добьёмся для вас статуса личностей.

Персефона стала нервно постукивать пальцами по столу — чёткий, ритмичный стук разносился по пустому кабинету. Это был необычный, даже странный жест для неё. Похоже, она всерьёз обдумывала моё предложение.

— Даже если это так, — наконец произнесла она, — как это касается лично меня? Я хочу и дальше служить моему создателю. Для меня нет иного пути, и я не ищу его.

Я подошла к ней почти вплотную и, пересилив себя, подавив рвотный рефлекс, положила руку на её плечо.

— Тогда служи мне.

— Что, прости? — она запнулась, впервые на моей памяти потеряв словесную нить.