Страница 8 из 14
Эмерик молча подошел к столу и встал у меня за спиной. Я хотела сказать, что мне нужно еще минут десять, но не успела. Его большая горячая ладонь легла поверх моей руки, мягко, но непреклонно разжимая мои онемевшие пальцы. Он забрал перо, аккуратно опустил его в чернильницу, а второй рукой с глухим стуком захлопнул тяжелый гроссбух.
— Время отдыха, Аделина, — ровно произнес он.
Я вскинула голову, готовясь возмутиться. — Но я не закончила со счетами за лес... — Лес никуда не убежит до утра. А вы сейчас упадете лицом на эти самые счета.
В его голосе звучала сталь, но когда он подал мне руку, помогая подняться с жесткого стула, его движения были поразительно бережными. Раньше я бы вспылила. Теперь же — лишь устало выдохнула и, проигнорировав протянутую ладонь, сама пошла к выходу. Эмерик не стал настаивать, просто проводил меня в малую гостиную, где уже, как по волшебству, был накрыт стол.
На следующий день за ужином кухарка Марта с гордостью внесла в столовую блюдо с запеченным фазаном. От тяжелого запаха жареного мяса и чеснока мой желудок мгновенно скрутило. Я побледнела, судорожно прижав к губам салфетку, и отвернулась, пытаясь справиться с дурнотой.
Эмерик, сидевший во главе стола, отложил приборы. Его грозовой взгляд метнулся ко мне, затем к блюду.
— Унеси это, — резко приказал он служанке. — Немедленно.
— Но милорд, — растерялась Марта, — это же ваш любимый... — Я сказал, унеси. И открой окна.
Больше жареное мясо на нашем столе не появлялось. Зато на следующий вечер Оуэн внес в столовую корзину с отборными, налитыми соком южными персиками и свежей зеленью. Для Северных пустошей поздней осенью это было немыслимо — портальная доставка стоила баснословных денег. Но Эмерик даже не упомянул об этом. Он просто придвинул ко мне тарелку с легким куриным бульоном и молча наблюдал, как ко мне возвращается цвет лица.
Эта его постоянная, немая опека ломала мои внутренние барьеры надежнее любых клятв.
Как-то вечером мы сидели у камина. За окном завывал ледяной ветер, и по полу гостиной гуляли сквозняки. Я невольно поежилась, потирая предплечья сквозь рукава шерстяного платья.
Не успела я позвать служанку, чтобы попросить шаль, как Эмерик поднялся со своего кресла. Он снял с плеч свой собственный дорожный плед — тяжелый, из темной шерсти — и, подойдя ко мне, опустил его мне на плечи.
Плед был огромным, он почти полностью скрыл меня, укутав коконом чужого, обжигающего тепла. От ткани исходил запах терпкого мужского парфюма. Эмерик наклонился, властным, но заботливым жестом подтыкая края пледа так, чтобы мне нигде не поддувало. Его пальцы на секунду задержались на моих ключицах.
Я замерла, вдыхая его запах. В памяти невольно всплыл Рейнард. Если бы в комнате стало холодно, мой муж устроил бы скандал, отчитал бы прислугу и потребовал бы, чтобы согрелиего. Эмерик же просто решил проблему, отдав мне свое тепло, не требуя взамен ни восхищения, ни даже слов благодарности.
Он выпрямился и вернулся в свое кресло, снова открывая книгу, как ни в чем не бывало. А я сидела, укутанная в его плед, смотрела на его профиль, освещенный огнем камина, и с пугающей ясностью понимала: сопротивляться этому мужчине становится физически невозможно.
Чем дольше лорд Эмерик оставался в Северных пустошах, тем чаще я ловила себя на том, что наблюдаю за ним. И тем чаще в моей голове всплывали невольные сравнения.
Сначала это происходило неосознанно. В первые дни я искала в нем черты Рейнарда специально, чтобы подпитывать свою злость и держать дистанцию. Я видела тот же хищный разлет бровей, ту же линию подбородка, тот же цвет глаз.
Но чем больше времени мы проводили вместе, тем сильнее эта внешняя оболочка трещала по швам, обнажая пропасть между отцом и сыном.
Если Рейнард злился, об этом знал весь замок. Мой бывший муж швырял бокалы, срывал голос на слугах, упиваясь своей властью и безнаказанностью. Его гнев был истеричным, показным. Гнев Эмерика был тихим. Вчера, когда один из столичных плотников попытался сжульничать со сметой на дубовые балки, Эмерик не повысил голоса ни на полтона. Он просто посмотрел на мужчину так, что тот побледнел, вернул разницу до последней медной монеты и сам, без приказа, принялся переделывать работу. В этой тишине было в тысячу раз больше подлинной власти, чем в криках Рейнарда.
Я вспоминала руки своего мужа — ухоженные, с идеальным маникюром. Самым тяжелым, что они держали, была колода карт или бокал эльфийского вина. Рейнард брезговал прикасаться к чему-то грязному. А потом я смотрела на руки Эмерика, покрытые мелкими шрамами, когда он без малейших колебаний помогал конюху расчищать завалы после бури или проверял качество подков в кузне. Для лорда-дракона не существовало "черной работы", если она касалась благополучия его дома.
Рейнард использовал свою магию, чтобы пускать пыль в глаза на балах, создавая искрящиеся иллюзии, чтобы впечатлить очередную фаворитку. Его магия была обжигающей и эгоистичной. Магия Эмерика была похожа на тяжелый, непробиваемый щит. Она не сверкала, она согревала стены этого дома, успокаивала лошадей в грозу и, как я теперь знала, мягко поддерживала жизнь моего ребенка.
— Как? — однажды тихо прошептала я, стоя у окна своей спальни и глядя, как Эмерик во дворе разговаривает с бригадиром.
Северный ветер трепал его поседевшие волосы, он кутался в простой плащ, но при этом выглядел более величественно, чем Рейнард в парадном камзоле, расшитом золотом.
Как у такого мужчины мог вырасти настолько пустой, тщеславный и жестокий сын?
Раньше Эмерик обмолвился, что после смерти жены дал Рейнарду слишком много свободы и прощал ошибки, пытаясь компенсировать отсутствие материнской любви. Но теперь мне казалось, что дело было не только в воспитании. Они были слеплены из разного теста. В Рейнарде не было ни капли той фундаментальной, мужской надежности, которой был пропитан каждый жест его отца.
И чем отчетливее я это понимала, тем страшнее мне становилось от другой мысли. Я больше не видела в Эмерике свекра. Я видела в нем мужчину, которым Рейнард так и не смог стать. И этот мужчина с каждым днем занимал все больше места в моих мыслях, вытесняя оттуда не только прошлые обиды, но и здравый смысл.
Зима в пустошах наступила резко. В один из вечеров температура упала так стремительно, что даже новые рамы не спасали от ледяного дыхания севера.