Страница 12 из 14
Оставшиеся месяцы ожидания пролетели как один долгий, невероятно спокойный сон. Северные пустоши за окном сменили гнев на милость, укрывшись пушистым снегом, а затем и первыми весенними цветами. И каждый мой день был наполнен Эмериком. Его незримым, но абсолютным присутствием, его теплом и его сдерживаемой, глубокой нежностью.
Наш сын решил появиться на свет на исходе весны, когда ночи были еще холодными, а дни уже дышали теплом.
Рождение дракона — это испытание на пределе человеческих сил. Магия, бушующая в крови малыша, требовала колоссального выхода энергии, сжигая мои собственные ресурсы.
Когда начались схватки, Эмерик нарушил все древние аристократические традиции. Он безжалостно выставил за дверь половину суетящихся служанок, оставив только повитуху и лекаря, и наотрез отказался выходить из спальни.
— Лорд-дракон не должен видеть... — попыталась пискнуть повитуха, но осеклась под его ледяным взглядом.
— Мое место рядом с моей женой, — отрезал Эмерик тоном, не терпящим возражений.
Он снял камзол, закатал рукава белоснежной рубашки и сел на край кровати, прямо позади меня, став моей главной опорой.
Боль накатывала волнами, скручивая тело, выбивая из легких весь воздух. В какой-то момент мне показалось, что я просто не выдержу, что разорвусь на части от этой первобытной мощи. Я вскрикнула, запрокидывая голову, слезы градом катились по щекам.
— Я здесь, моя храбрая девочка. Я держу тебя. Дыши, — рокочущий, бархатный голос Эмерика звучал у самого моего уха.
Его сильные руки обхватили меня, поддерживая. Одной рукой он крепко сжимал мои ледяные, дрожащие пальцы, а другой — непрерывно гладил меня. Он отводил прилипшие от пота волосы со лба, стирал слезы с моих щек, мягко касался напряженных плеч, и каждое его прикосновение было пропитано концентрированной, чистой любовью.
Но главное — это была его магия.
Эмерик не просто находился рядом. Он буквально делился со мной своей жизнью. Его сила — густая, горячая, как жидкое золото — непрерывным, мощным потоком лилась в мое измученное тело. Она не подавляла боль, но давала мне ресурс, чтобы с ней справиться. Каждый раз, когда мой внутренний резерв иссякал и я была готова провалиться в спасительное беспамятство, магия Эмерика подхватывала меня, согревая, успокаивая взбунтовавшуюся драконью искру малыша.
— Ты самая сильная женщина из всех, кого я знал, — шептал он, покрывая короткими, горячими поцелуями мой висок. — Давай, родная. Еще немного. Я отдаю тебе все, бери. Только не сдавайся.
Его вера в меня и эта пульсирующая по венам чужая, но ставшая такой родной магия сделали невозможное. Я стиснула его руку так, что хрустнули суставы, сделала последний, отчаянный рывок...
И спальню огласил громкий, требовательный крик.
Боль отступила так же резко, как и нахлынула, оставив после себя звенящую пустоту и невероятную легкость. Я обессиленно откинулась на грудь Эмерика, тяжело дыша.
— Мальчик, миледи. Здоровый, сильный мальчик! — радостно возвестила повитуха, быстро обтирая кричащего младенца.
Я почувствовала, как крупно вздрогнул Эмерик. Его грудь тяжело вздымалась. Он не отпустил меня, наоборот, прижал к себе еще бережнее, зарывшись лицом в мои влажные волосы. Я услышала его прерывистый, неровный выдох. Могущественный лорд-дракон, не раз смотревший в лицо смерти, сейчас дрожал от переполнявших его эмоций.
Повитуха, завернув малыша в теплые пеленки, подошла к нам и осторожно положила этот крошечный сверток мне на руки.
Он затих, едва оказавшись на моей груди. Крошечное личико, смешной пушок на голове и глаза... Он приоткрыл их на мгновение. Они были не карими, как у меня, и не багровыми, как у Рейнарда. В них уже сейчас угадывался тот самый насыщенный, грозовой оттенок — цвет глаз мужчины, который сейчас обнимал нас обоих.
Я подняла голову. Эмерик смотрел на ребенка так, словно перед ним было величайшее сокровище всех миров. В его глазах стояли слезы, которых он даже не думал стесняться.
Он осторожно, словно боясь сломать, протянул свой большой палец с загрубевшей кожей, и малыш тут же крепко ухватился за него крошечным кулачком.
— Здравствуй, дракончик, — хрипло, сорвавшимся голосом прошептал Эмерик. Затем он перевел взгляд на меня. В этом взгляде была целая вселенная. — Спасибо тебе, Аделина. Моя жизнь... моя душа. Спасибо.
Он наклонился и поцеловал меня — невероятно нежно, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность, всю свою любовь и обещание защищать нас до последнего вздоха. И, глядя на нашего сына, мирно сопящего на моих руках, я точно знала: наша семья началась именно здесь.
Сыну исполнился год, когда я окончательно поняла, что больше не могу притворяться, будто меня устраивает наша жизнь в ее нынешнем виде.
За этот год Эмерик стал для малыша самым лучшим, самым преданным отцом. Он стал полноправным хозяином поместья, моей опорой и моей защитой. Мы спали в соседних покоях, вместе завтракали, гуляли по обновленному саду, он целовал меня в висок перед сном... Мы были семьей во всем, кроме одного.
Эмерик держал свое слово с пугающей, железной драконьей выдержкой. Он дал мне время на восстановление, окружил заботой и ни разу, ни единым жестом не позволил себе перейти ту незримую черту, которую сам же и установил в тот вечер у камина.
Но я давно была готова. И сегодня решила, что его благородству пора положить конец.
Был поздний вечер. Наш мальчик мирно спал в своей кроватке в детской, а мы сидели в малой гостиной. Эмерик читал какие-то отчеты, сидя в кресле, а я устроилась на диване, наблюдая за тем, как блики огня играют на его суровом профиле.
— Эмерик, — негромко позвала я, отставляя в сторону чашку с травяным чаем.
Он тут же отложил бумаги и поднял на меня внимательный взгляд.
— Да, родная? Тебе холодно?
— Нет, — я улыбнулась, чувствуя, как внутри начинает трепетать горячее, предвкушающее волнение. — Я просто думала о детской. Мы так сильно ее расширили во время ремонта. Мне кажется, нашему сыну там слишком одиноко.
Эмерик чуть нахмурился, не совсем понимая, к чему я клоню.
— Мы можем перенести туда больше игрушек. Или нанять еще одну няню, чтобы она...
— Я не о няне, Эмерик, — мягко перебила я, глядя ему прямо в глаза. Мой пульс участился. — Я о том, что детская слишком большая для одного ребенка. Я была бы не против подарить ему сестру. Или еще одного брата.
В гостиной повисла такая звенящая, плотная тишина, что стало слышно, как осыпается пепел в камине.