Страница 50 из 109
— Молодец, — Маша кивает. — Ты умница. Но пожестче всё-таки надо быть.
— Не хочу быть жёсткой, — возражает Юльчонок. — Я ведь могу просто не общаться с теми, кто ведёт себя грубо.
Стоп! Как это не общаться? А со мной?!
— Юль, ты куда-то не туда зашла, — влезаю. — Если человек ведёт себя плохо, его надо осадить. Побить. Поругать. А не общаться — плохая идея.
— У тебя могут быть грубые преподаватели в институте, могут быть грубые коллеги на работе, — подсказывает Маша. — Тебе придётся учиться отстаивать свои границы.
— Юльчонок, сделай, пожалуйста, чаю, — прошу, чтобы дать пример, когда границы нарушают, и Юлька потренировалась отстаивать их.
— Поставь чайник, сейчас сделаю, — отвечает Юлька.
Да ё-моё. Вот что ты будешь с ней делать?!
— Тапочки тебе не, не принести? — рявкает Маша.
— Точно, — усугубляю. — Юльчонок, за тапочками сгоняй.
Подзатыльник прилетает внезапно и ощутимо.
— Да не руками, блин, — напоминаю. Ушиблась же дуреха.
— Артём! — голос Юли твёрже, чем обычно.
— Ну Артём, — соглашаюсь.
— На меня посмотри, — голос громче и холоднее, чем я привык.
— Ну, — кошусь на неё.
— Нормально посмотри, — голос подрагивает, но поза уверенная.
Допустим, успех.
— Смотрю, — разворачиваюсь к ней.
— Ещё раз ты так скажешь, — руки Юли дрожат, но держится уверенно, — и я больше не буду с тобой разговаривать. И попрошу Машу поставить кого-нибудь другого. Да даже не ставить. Пусть с маньяком, пусть мне будет страшно, но я не буду терпеть такое отношение. Ты делаешь мне больно и неприятно. Ты меня унижаешь. Мне хочется плакать. Мне больно, когда ты издеваешься, понимаешь? Я знаю, когда ты грубишь, потому что не можешь подобрать других слов, а когда издеваешься. Издевательств над собой не потерплю.
Встаёт с дивана и смотрит сверху вниз.
Красивая. Волосы растрёпаны. Дышит часто.
— Молодец, — хвалю. — Это я тебе дал потренироваться.
— Встань! — в приказном тоне.
Ну, допустим, встану.
— Я делала тебе больно? — смотрит уверенно.
— Мне невозможно, — напоминаю.
— Я всегда тебя берегу, — не замечает этого Юлька. — Потому что ты живой человек. И мне важно, чтобы ты чувствовал себя хорошо. Понимаешь?
Очень хочется сказать, что она мягкотелая дуреха, но уже не рискую. Сейчас как погонит меня на полном серьёзе…
— Понимаю, — соглашаюсь.
— Я делаю тебе чай, потому что ты всегда делаешь для меня, — рассказывает Юля. — В какой момент я дала тебе понять этим, что я слабая?
А ведь права… Мы как-то взаимно всё друг для друга делаем.
— В какой момент я дала тебе понять, что надо мной можно издеваться?
Смотрит прямо.
Ясно, намерения благие, а нарвался на скандал.
— Расскажи, как сделать так, чтобы ты успокоилась и мы не поругались, — иду на попятную.
Нихрена себе Белкина кудесница. Такой я Юльку не знаю.
— Просто прекрати так делать, — говорит Юля. — Всё, Артём, я поняла. Нельзя давать себя обижать. Тебе в том числе.
Переглядываемся с Машей. Улыбаемся. Вот, получилось, когда вместе взялись.
Протягиваю Юльке мизинец, как учила меня мириться когда-то Белкина.
— Ну, мирись-мирись-мирись, — подсказываю. — Проверил я просто. Дал потренироваться.
Юлька, предсказуемо, тает. Мирится со мной.
— Иди пить чай, — делает для всех.
Мне привычно, что она так легко переключается. Не игнорирует, не показывает, как сильно я был не прав, охлаждением. Просто раз — и помирились!
Хорошо. С Юлькой легко и хорошо. С Манькой я бы так легко не отделался. Они с Женей мне долго мстят, припоминают и всячески делают так, чтобы я в следующий раз триста раз подумал, прежде чем косячить.
Тяну к себе ещё один пончик. Юлька сделала много. И это тоже приятно. Полная чашка передо мной. Могу брать сколько хочу.
— Винни-Пух, не лопни, — смеётся Белкина. — Бедная Юля, он же теперь с этими пончиками не отстанешь.
— Ты же рагу готовить не хочешь, — огрызаюсь. — А Юлька добрая, Юлька меня любит.
— Он выбирает несколько любимых блюд и постоянно их ест, — рассказывает Маша. — Манты из пельменной остались в Новосибирске, я готовить его любимое рагу каждый день не готова, теперь будет к твоим пончикам докапываться. Потренируешься отстаивать границы.
— Ешь на здоровье, — Юля проводит кончиками пальцев по плечу, и в плече жар, будто я долго грелся на солнце. — Я тебе завтра ещё приготовлю. И пончики, и рагу.
— Я напомню, — предупреждаю.
— Называй вещи своими именами, — влезает Маша. — Будешь ходить следом с самого утра и требовать свою еду.
— Буду, — соглашаюсь. — Обещала же.
Юля вздыхает. Садится на диван рядом.
У Маши звонит телефон. Она хватает трубку. Прислушиваюсь, но ничего отсюда не слышу. Вижу только, как лицо Маньки становится сосредоточенным, пальцы бегают по столу, как будто хочет что-то схватить.
— Это маньяк, — объявляет Белкина, когда заканчивает. — И искать его надо в институте. Ты прав. Он бывает в том месте, где Юля бывает каждый день.
— Артём! — Юлька как-то резко оказывается у меня за спиной.
Отодвигаюсь, чтобы она там поместилась. Приятно.
— Чего боишься-то? — оборачиваюсь. — Дома. Я рядом.
— Всего! — пищит мой Юльчонок. — Вот про маньяка в институте сказали, и я теперь снова всего боюсь.
— Успокаивайся, — прошу. — Знаем, где искать. Теперь быстро поймаем.
— Женя поднял архив, — рассказывает Маняша. — В институте, где учится Юля, учились до этого три девушки. Все пропали. Все сначала писали заявление о преследованиях в полицию. По той же схеме. Письма и звонки с угрозами. Фотографии. Никто не обратил внимания. Потом нашли трупы.
— Артём!
Теперь не за спиной. Теперь на спине.
— Тебя покатать, что ли? — веселю. — За шею держись.
Встаю вместе с Юлей и таскаю её на спине по кухне.
— Мань, глянь, какой рюкзак, — хвастаюсь, чтобы Юлька рассмеялась. — Удобный.
И Юлька хохочет. Приятно её веселить.
— Юля не ребёнок, — Белкина смотрит серьёзно.
— Ведёт себя как ребёнок, воспринимаю как ребёнка, — объясняю. — Юльчонок, держись крепче. Буду кружить.
Действительно, как с детьми. И хохочет как дети. И развлекать так же приятно. Как будто играюсь с маленькой девочкой. Вкусные эмоции, мне весело вместе с ней. Яркая, мягкая, тёплая.