Страница 14 из 109
— Не знаю, — говорю честно. — Родители маргиналами были, когда мы с ребятами пытались что-то выяснить, их уже не было в живых. Маша говорит, что не знает, генетическое или потом появилось. Просто, сколько себя помню, были какие-то слабые отголоски. Но тут есть еще такой момент: у меня бывает сезон экзорцизма.
— Тебя поливают святой водой и читают молитвы? — Юля хихикает.
— В первые два раза хотели, потом поняли, что за штука. Раз в год-полтора я резко начинаю чувствовать. И меня накрывает. И я веду себя, как дурак. Но в моменте кажется, что я прав и ничего сделать я с этим не могу. Ругаюсь со всеми, ухожу с работы… — не хочу посвящать Юлю в некрасивые подробности с групповыми драками и разгромленной квартирой. — Потом меня отпускает, и я пару дней хочу, чтобы меня пожалели. Потом еще пару дней у меня все прекрасно, я всех люблю и со всеми дружу, — сам смеюсь от идиотизма того, что со мной происходит. — Из этого Маша сделала вывод, что всё-таки не в генетике проблема. Просто родителям было пофиг на меня, а мне теперь пофиг на всех.
— Пофиг? — Юля пугается. — Родителям?
— Мы читали мое дело из интерната, — объясняю. — Когда меня забирали, мне было три года, я жил в собачьей будке и пытался обглодать кости, которые ей кидали, — снова смеюсь, представляя эту картину.
— Тёмочка! — Юлька, наоборот, лезет с обнимашками.
— Ну пожалей, если хочется, — разрешаю.
Раньше такое разрешал только Маньке. Ладно, Юле не жалко. В конце концов, я ее тоже жалею.
— Тёмочка! — гладит меня по голове.
— Да я не помню уже, — смеюсь. — Осознавать себя начал в детском доме. Там все дрались за кусок хлеба, воспитатели на нас орали и били, а по вечерам запирали провинившихся в темной кладовке. Мне повезло. Мне было реально пофиг. Кусок хлеба себе отобью и мне прекрасно. Кашу у старшаков сопру — вообще замечательно, — смеюсь. Умом понимаю, что треш, а все равно смешно от себя и этого кошмара. — Так вот, ребенок учится распознавать и испытывать эмоции у родителей. Я не научился. Потом в детском доме и интернате были две эмоции — злоба по детству, и секс, когда подросли и трахались каждый с каждым, когда воспитатели не видят. Вот этому и научился. Можешь не дрожать, Маша меня перевоспитала. Еще был один наставник. Он был полковник в отставке. От нечего делать стал с детдомовскими заниматься. Меня приметил, стал учить. От него я узнал про психологию противника. Вот такой и есть — мужскую психологию понимаю, какие-то реально сильные чувства могу ощущать отголосками, остальное — мимо.
— Ты не умеешь влюбляться? — смотрит на меня с любопытством.
— Влюбляться — нет, это слишком сложно для меня. Любить — да.
— И кого же ты любишь? — Юля снова устраивается на плече. И мне приходится рассказывать ей сказочки, чтобы не рыдала.
— Машу и Женю. Еще их детей. Все. Ладно, не все. Что-то очень похожее на любовь испытываю к Миле и Максиму, детям другого напарника. Но своих больше.
— А что такое для тебя любовь? — Юля ерзает. — Мне просто интересно.
— Когда от человека тепло, — пытаюсь воспроизвести в себе это чувство. — А еще тебе главное, чтобы у него все было хорошо. Рядом он или далеко. Просто все хорошо.
— Ты поэтому говоришь, что не готов к отношениям? — спрашивает любопытная заноза.
— Да, — объясняю. — Я способен любить только по-семейному. Все. С остальными мне не интересно. Давай теперь тебя пытать буду? Почему только я рассказываю?
Мне вообще-то тоже интересно, что у нее там с женихом, что с отцом, а что с чувством вины. Новое чувство. Мне интересно узнавать человека.
— Спать хочу, — Юля зевает.
— Реально или от разговора уходишь? — пытаюсь понять.
— От разговора ухожу, — признается. — Давай завтра.
Нечестно, но ладно. Спасибо за то, что не обманула. Я этого терпеть не могу.
— Можно я на тебе посплю? — жалобно.
— Спи, — разрешаю. Поворачиваюсь на бок, чтобы голова Юли была на подушке. Прижимаю к себе. Тонкая совсем. Мне приятно впечатывать ее в свое тело. Чувствую себя сильным. А она маленькая и хрупкая. Спи уже, заноза, поймаю я твоего маньяка. Из депрессии выведу, плюс-минус помню, что Маша обычно делает. И с институтом посмотрю, что можно сделать завтра. Кто ж еще, кроме меня, тебя спасет?..
Глажу Юльку по голове, закачивая и ее, и себя. Нежная. Чувствую, что в ней мягко всё — волосы, кожа. Только тело острое, одни кости торчат. Кто ж тебя довел до такого состояния?.. Найду — убью. Даже я понимаю, что нельзя так поступать с беззащитными людьми.
Закрываю глаза и проваливаюсь в сон. Я умею делать это по команде. И практически никогда не сплю глубоко, просыпаюсь от малейшего шороха. Сейчас остро ощущаю, как Юля ворочается и вздрагивает во сне, пытается плакать, но быстро успокаивается. Равномерно гудит холодильник на кухне, ветер шелестит на улице, кто-то ходит по подъезду… Проваливаюсь в глубокий сон, в котором остается только Юлино дыхание и мягкие волосы у меня под носом.
В глаза что-то светит. Открываю их и одновременно встаю. На окне светом вырисовывается смеющийся клоун.
На автомате хватаю Юльку вместе с одеялом, тащу в коридор, сгребаю со стола свои вещи, открываю дверь и ногой бью в квартиру Коле.
— Держи! — сую Юлю ему. Сам бегу по подъезду, рассовывая вещи по карманам. В голове есть картинка двора, я точно могу сказать, из какого окна светили. Дом такой же, значит, могу просчитать и расположение квартиры…
Спускаюсь вниз практически по одним перилам, магнитным ключом открываю дверь подъезда напротив. Мчусь вверх, на восьмой этаж. Пинком открываю дверь нужной квартиры, врываюсь, держа наготове пистолет.
Черт! У окна стоит перепуганный подросток с лазером. Хочется побиться головой о косяк. Да что за невезуха сегодня?!!