Страница 9 из 28
Глава 4
Кошмары. Они мне снились всегда. Но здесь, в этой каменной башне на краю света, они обрели какую-то пугающую реальность. Не просто картинки. Я снова чувствовала запах дыма, привкус крови на губах, слышала звуки. Скрип повозок, увозящих раненых, которых уже не спасти. Гулкие удары тарана о ворота. И голос отца, не командный, не королевский, а тихий, усталый, прямо у меня над ухом: «Беги, Лесса. Просто беги».
Но я не бежала. Я стояла, будто вросла в землю, и смотрела, как рушится всё. Как наше знамя, золотой сокол на синем, рвут и топчут чёрные сапоги. И я кричала. Кричала отчаянно, пока лёгкие не готовы были разорваться.
Проснулась я от собственного крика, сорвавшегося в реальность. Комната была тёмной, только угли в очаге чуть тлели, отбрасывая багровые отсветы на потолок. Я сидела на кровати, дрожа всем телом, обхватив колени руками, и пыталась прогнать остатки сна глубокими, рваными вдохами. Не помогало. Ужас был липким, физическим, он сидел в горле комом и ледяными мурашками бежал по коже.
И тут дверь с силой распахнулась. На пороге, залитый слабым светом из коридора, стоял Аррион. В одной руке он держал короткий меч, в другой — факел. Лицо было жёстким, напряжённым, глаза моментально осмотрели тёмные углы комнаты, прежде чем остановились на мне.
— Что случилось? — его голос был низким, хриплым, но в нём не было раздражения. Была готовность к действию. К бою.
Я не могла вымолвить ни слова. Просто сидела и тряслась, пытаясь выдавить из себя что-то вроде «ничего», но получался только сдавленный стон. Он замер на секунду, потом его взгляд смягчился. Не стал тёплым, но в нём появилось понимание. Такое же, как после той дурацкой драки на плацу. Он воткнул факел в стеновой держатель у двери, отложил меч.
Он молча вышел в коридор, оставив дверь открытой. Я сидела, не в силах пошевелиться, слушая, как его шаги удаляются. «Ушёл, — как то грустно подумала я. — Ну и ладно. Что он может сделать?»
Но шаги вернулись. Он вошёл снова, теперь неся в руках глиняный кубок и небольшой бурдюк. Закрыл дверь, подошёл к очагу, подбросил пару полешек, раздул угли. Пламя ожило, осветило его профиль, напряжённые плечи в простой льняной рубахе. Он налил из бурдюка в кубок что-то тёмное и подошёл ко мне.
— Выпей, — просто сказал он, протягивая кубок. — Не отравлено. Просто крепкое вино.
Я машинально взяла кубок. Руки дрожали так, что вино расплёскивалось. Он тяжело опустился на край моей кровати, и взял кубок из моих рук, поднёс ко рту, отпил сам. Потом снова протянул мне.
— Видишь? Жив. Пей.
Я сделала глоток. Вино было действительно крепким, терпким, оно обожгло горло и разлилось внутри тёплой волной. Я выпила ещё, почти не чувствуя вкуса. Дрожь начала понемногу отступать, сменяясь этой глупой, расплывающейся теплотой. Он молча сидел рядом, уставившись на оживающее пламя в очаге. Он не спрашивал, что мне приснилось. Не читал нотаций о слабости. Просто сидел. Его молчаливое присутствие было… странным. Прочным как стена, о которую можно опереться, даже если она холодная и шершавая.
— Я… — попыталась я начать, но голос сорвался.
— Не надо, — он перебил, не глядя на меня. — Сны лгут. Но боль от них — настоящая. Знаю.
Я посмотрела на его профиль. На резкую линию скулы, на шрам у виска, который я раньше не замечала. Он понимал меня как никто другой. Сколько таких ночей было у него? Сколько раз он просыпался от кошмаров?
Я допила вино. Он взял у меня пустой кубок, поставил на пол, и, казалось, собирался встать и уйти. Но почему-то не ушёл. Просто сидел, сцепив пальцы в замок.
— Ложись спать, — сказал он наконец.
— Не смогу уснуть, — честно призналась я. Страх всё ещё копошился где-то на дне, готовый вырваться, едва я закрою глаза.
Он повернул ко мне голову. Его глаза в полумраке казались совсем тёмными, непроницаемыми. Он что-то взвешивал. Потом, будто приняв решение, он скинул с ног тяжёлые сапоги и… лёг рядом со мной, оставив между нами сантиметры пространства.
— Ложись, — повторил он. — Я тут.
Я замерла от неожиданности. Потом медленно, опустилась на подушку, повернувшись к нему спиной. Он лежал неподвижно. Его близость была оглушающей. Я чувствовала исходящее от него тепло, слышала его ровное, глубокое дыхание. Запах — кожи, дыма, простого мыла и полыни. Мой собственный страх начал отступать, растворяясь в этом новом, остром ощущении. И на смену ему пришло что-то другое. Смутное, тёплое, пугающее желание… чтобы эта близость не заканчивалась. Чтобы этот сильный, угрюмый, неудобный человек оставался здесь, создавая своим присутствием щит между мной и тьмой.
Не думая, повинуясь какому-то глубинному импульсу, я повернулась к нему лицом. Он почувствовал движение и перевёл на меня взгляд. Моя рука сама потянулась к нему. Дрожащие пальцы коснулись его щеки, провели по жёсткой щетине, по линии скулы, по подбородку. Кожа под пальцами была тёплой, живой. Я коснулась его губ. Они были мягче, чем я ожидала.
Он не отстранился. Просто смотрел на меня своими тёмными глазами, и в них что-то вспыхнуло. Что-то, от чего у меня внутри всё оборвалось и упало, а потом взмыло вверх безумным, горячим вихрем. Его рука поднялась, пальцы вплелись в мои волосы у виска, притягивая моё лицо к себе.
Первый поцелуй был грубым, властным, полным напряжения, что копилось между нами с первой встречи. Его губы захватили мои, его язык требовал входа, и я отдалась этому, открываясь ему с тихим стоном, который был вырван из самой глубины. Этот звук, кажется, сорвал в нём последние преграды.
Он перевернулся, накрыв меня собой, его вес придавил меня к матрасу, и это было не страшно, а… правильно. Он снова целовал меня, его губы скользнули к шее, к ключице, оставляя горячие, влажные следы. Его рука, огромная и сильная, сжала моё бедро сквозь тонкую ткань рубашки, и этот жест — властный, животный — заставил меня выгнуться, прижаться к нему всем телом.
— Аррион…
Он ответил глухим рычанием, его рука скользнула под мою рубашку, ладонь обхватила грудь, большой палец провёл по уже твёрдому, чувствительному соску. Я вскрикнула, впиваясь пальцами в его плечи, в спину. Он сбросил с меня рубашку одним резким движением, его взгляд, пылающий в свете огня, скользнул по моему обнажённому телу. В нём не было ничего от прежней насмешки или холодной оценки. Была только жажда. И мной владело то же самое.