Страница 143 из 2036
Рассуждая о худших и лучших мирах, он заметил на столе Охэйо блестящий ртутным зеркалом предмет длиной дюймов в семь. Его форму он не мог определить – в голову лезли лишь мысли о каком-то топологическом парадоксе, о фигуре, не имеющей объема.
С виду брахмастра была совсем не страшной. Она была тяжелой – как любой предмет таких размеров, отлитый из настоящего серебра – и не имела никаких видимых отверстий или деталей. Сильнейшее в Хониаре оружие его создатель не хранил нигде – он всегда держал его на виду, независимо от того, чем занимался, – и, надо сказать, поступал очень разумно.
Как объяснил ему когда-то Охэйо, брахмастра была, отчасти, живым существом. Она понимала намерения владельца – его мысли. Стоило лишь представить в деталях, что именно ты хотел бы уничтожить, – и брахмастра стреляла. Её выстрел был не простым сгустком энергии, но чем-то, наделенным сознанием. Он мог разыскивать врага, преследовать его и настичь даже в самом защищенном месте – как атомная бомба, взрыв которой поглощает одну избранную цель в четко очерченных границах; но не только. Брахмастра могла отразить удар любого сильного оружия, а вот её удар нельзя было отвести, – во всяком случае, нельзя, оставшись в живых. Но самое ценное – брахмастру нельзя было применять просто так. Сила цели хотя бы приблизительно должна была соответствовать её силе. Выстрел в беззащитного убил бы самого стрелка. Охэйо не добивался этого специально, но так получилось само собой. Он сделал лишь одну эту брахмастру и решил никогда не делать второй: заряд одной брахмастры мог остановить только заряд другой. Но при этом произошел бы взрыв такой силы, что весь Джангр разнесло бы на атомы: брахмастра черпала силу не в мире света или тьмы, а в их основе – в мире хаоса. Оно не подчинялось законам Реальности, а подчиняло их себе.
Но, пытаясь одолеть само себя, это абсолютное оружие привлекало бы всё больше и больше энергии, пока не взорвало бы саму Реальность. Впрочем, Лэйми знал, как она работает – но не почему. Охэйо объяснил ему и это – исписав сотню-другую листов бумаги формулами – но Лэйми плохо разбирался в математике. Не то, чтобы он вовсе не имел к ней способностей, но, стоило ему только попробовать углубиться в дебри алгебры, что-то в его голове яростно упиралось, уверяя, что в мире есть множество гораздо более интересных занятий. Вначале Лэйми пытался с этим бороться, но в конце концов понял, что себя не переделаешь. Он тоже смотрел в глубины мира... но иначе.
Он понимал, что Охэйо не был таким, как все. Родись он в те, мирные времена до Зеркала, его имя заучивали бы в школах, а его портреты висели бы в каждом кабинете физики. Зеркало дало ему внешность мальчишки – и время не только найти свой путь, но и пройти по нему до конца.
Сейчас крупнейший физик Джангра, и, по совместительству, наследник всеми забытого престола, непринужденно сидел на краю стола, бесстыдно зевая и скрестив свисающие вниз босые ноги. Аннит выглядел несколько не от мира сего – казалось, он всегда находился где-то и когда-то, а здесь и сейчас пребывала лишь малая его часть. Разговаривал он, скорее, с собой, чем с кем-то, раскрывая перед ошалевшим Лэйми множество тем, заранее непредсказуемых, – и при этом часто смотрел сквозь него или мимо, что, впрочем, вовсе не говорило о невнимании.
В голове у Лэйми что-то щелкнуло – он понял, наконец, что так долго собирался сделать: всего лишь задать Охэйо давно его мучивший, но в общем-то глупый вопрос.
– Аннит... – смущенно начал он, – ты так и не смог выяснить, как действует Зеркало Хониара?
Вопрос получился довольно рискованный: Охэйо был больше ученый, чем художник, скорее прагматик, чем поэт. В его понимании даже красота должна была быть функциональна. Его всегда страшно злили пустые теории – чужие или собственные – а вопрос о сущности Зеркала был в Хониаре сродни вопросу о сущности бытия. Думали о нем все, но обсуждать его вслух считалось занятием бесполезным.
Лэйми ожидал, что ответом послужит недоуменный взгляд – в лучшем случае или смех – в худшем, – но Охэйо ответил спокойно и бездумно: похоже, он думал о чем-то совершенно другом.
– Ты опять всё забыл, да? Будь Зеркало совсем непроницаемым – сила тяжести тоже исчезла бы, верно? Однако, для гравитации оно прозрачно. Это дало мне ключ. Все дело в волновых свойствах материи. Два электрона не могут находиться в одном месте – так устроен наш мир. Один атом не может войти в другой. Одна вещь – в другую. Но ведь на самом деле электрон – это и волна, и частица, устойчивое возбуждение в электронном поле. Именно оно создает потенциальный барьер на пути другого электрона. Представь теперь, что электрона нет, а есть только возбуждение в поле – барьер будет существовать точно так же!
Силовые заграждения действуют именно по этому принципу. Сверхчастотный генератор создает колебания в электронном виртуальном поле, на определенном расстоянии от передатчика они складываются – и возникает потенциальный барьер для электронов, и значит, для материи вообще. А Зеркало Мира – это набор потенциальных барьеров вообще для всех стабильных частиц, для всех взаимодействий, кроме гравитации, конечно, потому что она – свойство пространства, а не полей в нем.
– А как же объяснить тогда наше бессмертие? – спросил Лэйми. Всё это он уже слышал давно...
– Это труднее. Резонанс Зеркала ограничивает подвижность всех связанных частиц друг относительно друга – причем, чем этих связей больше, тем сильнее. Можно представить каждый «узел сложности» крючком, а резонанс, порождающий Зеркало, – эластичными нитями, которые цепляются за эти крючки, причем, не только за ближайшие, а за все сразу. Если сложность чего-то возрастает в два раза – то прочность в четыре. Живые организмы самые сложные – и, соответственно, самые неразрушимые.
– Тогда почему же мы все не окаменели?
– Именно потому, что это резонанс, а не статичное поле. Подвижность молекул сохраняется, но в ограниченных пределах. Эти сдерживающие силы возрастают с расстоянием. Как та же резинка – сначала она тянется легко, потом всё труднее. Это понятно?
– Нет. Я знаю, как устроено мое тело. Если бы Зеркало работало так просто – в нем возникли бы... противоречия, из-за которых я бы не смог вырасти. Ведь с точки зрения физики завтрак и удар ножом в сердце – одно и то же. Ввод в организм инородной материи.
– Именно, – Охэйо удивленно взглянул на него, как человек, услышавший от другого эхо собственных мыслей. – Этого я и сам никак не мог понять. Единственная возможность – гармоники Зеркала на определенном уровне как бы обретают сознание и начинают подлаживаться под потребности живого организма. Само пространство как бы становится умным. Нет, не так. Что-то в нем накладывается на Зеркало и делает его... сознательным. А это уже не имеет к физике никакого отношения. Это чья-то работа, причем, очень сложная. Если ты спросишь меня, как можно изменить физические законы, я отвечу – не знаю! Даже представления не имею, как это может быть. Чтобы представить такое, нужно быть умнее скажем... в миллион раз.
– Но кто это может быть? Бог?
– Нет. При сотворении Вселенной этого не было.
– Откуда ты знаешь?
– Потому, что эта... сознательность пространства возрастает. Совсем по чуть-чуть, но с помощью точнейших приборов мне удалось это заметить. Так вот: чтобы дойти от нуля до её нынешнего уровня нужны миллиарды лет. Два-три, примерно. Зеркало просто усилило то, что уже было заложено в свойства пространства, и это не случайно. Если у тебя есть возможность жить вечно, ты вряд ли захочешь, чтобы ей обладали все без разбору – потому, что тогда среди них окажутся и ТЕ. Поэтому ОНИ сделали так, чтобы плоды ИХ трудов были доступны только тем, кто уже достаточно развит. Очень просто. Ключ и замок. Или как книга. Неграмотный её не прочтет.