Страница 42 из 47
В некоторых источниках упоминается, что слово «Йиг» на древнем языке означает «большой рот», и это символизирует силу бога — через его челюсти и змеиную природу. Более того, Йиг ассоциируется с появлением образа змеи и змеелюдей в мифах и фольклоре. Потомки культистов и людей, подвергшихся проклятию Йига, сохраняют человеческий облик до совершеннолетия, но затем метаморфируют, сочетая черты человека и рептилии, что является следствием как биологического, так и мифологического процесса. Такое превращение вновь возвращает нас к теме мутации и длительного наследия, которая часто встречается в творчестве Лавкрафта.
С исторической и культурной точек зрения корни культа Йига и самого этого божества пересекаются с реальными мифологическими образами змей, такими как ацтекский Кецалькоатль или египетский Апоп, что отражает глубинное первобытное восприятие змей как символов силы, угрозы и магии.
Культ Шуб-Ниггурат
Сам Лавкрафт в своей переписке характеризовал Шуб-Ниггурат как «инфернальное, подобное облаку существо», она супруга Йог-Сотота, рождающая бесчисленное потомство, а также разнообразных гибридов всевозможных биологических форм.
Культ Шуб-Ниггурат собирает в свои ряды многих сектантов, ведьм, обитателей подземного мира К’нан, инопланетных существ Ми-го и других созданий. Обряды культа происходят в лесных чащах и укромных уголках, нередко на шабашах, где приносятся жертвы и исполняются таинственные ритуалы плодородия.
Поклонение ведется под возглас «Iä! Черный Козел Лесов с Тысячью Младых!», символизирующий именно множественность и непрерывное порождение — тысячу младенцев, которых богиня постоянно извергает из себя и поглощает, создавая новых чудовищ. Ее порождения, так называемые Темные младые, — это ужасные монстры, достигающие нескольких метров в высоту, их тела покрыты щупальцами, а множество пастей сочатся слизью. Эти создания часто присутствуют при обрядах, охраняют культ и способствуют распространению влияния Шуб-Ниггурат.
Шабаш на ведьминой горе. Гравюра Иоганна Преториуса, 1668 г.
Sächsische Landesbibliothek / Wikimedia Commons
Сама богиня в разных описаниях предстает как темная, мутная, клубящаяся масса облаков с бесчисленными черными щупальцами, ртами, источающими ядовитую слизь, и короткими козлиными ногами.
Философски культ представляет собой циклы жизни и смерти, но через призму ужаса и отчужденности, подчеркивая масштаб губительного соприкосновения человечества с подсознательными и космическими силами. Культ упоминается в таких произведениях, как «Тварь на пороге», «Курган», «Последний опыт», «Шепчущий во тьме».
Культ Хастура
В мифологии, созданной Лавкрафтом и его последователями, в особенности в работах Августа Дерлета, Хастур предстает как брат и противник Ктулху, участвующий с ним в нескончаемой космической войне. У Хастура несколько аватаров, среди которых выделяется Король в желтом — загадочный образ, способный погрузить в безумие посредством таинственной пьесы. Дерлет дополнительно связал Хастура с верховным жрецом плато Ленг, таким образом усилив влияние этого божества.
Поклонники культа Хастура отличаются безумными, скрытными и крайне фанатичными поступками. В их ритуалах и обрядах применяются запретные и опасные знания, с их помощью обладатели артефакта вызывают и стремятся управлять мощью Хастура. В культуре почитателей мифов Лавкрафта Хастур превратился в символ тайны, разрушительного безумия, противостояния сил хаоса и порядка, а также искаженной реальности. Сам культ редко упоминается напрямую — все же Хастур лишь косвенно присутствует в мифологии Лавкрафта, но упоминание бога и его Желтого знака в рассказе «Шепчущий во тьме» дает возможность существовать и самому культу.
«Я столкнулся с именами, которые встречал ранее лишь в контексте самых зловещих предположений, — Юггот, Великий Ктулху, Тсатхоггуа, Йог-Сотот, Р’льех, Ньярлатхотеп, Азатот, Хастур, Йян, Ленг, Озеро Хали, Бетмура, Желтый Знак, Л’мур-Катхулос, Брэн и Магнум Инноминандум — и был перенесен через безвестные эпохи и непостижимые измерения в миры древних, открытых реальностей, о которых безумный автор “Некрономикона” лишь смутно догадывался»
[53]
[Лавкрафт Г. Ф. Шепчущий во тьме / пер. С. Степанова // Лавкрафт Г. Ф. Собр. соч.: в 3 т. Т. 3. СПб.: Азбука, 2021.]
.
Хастур на обложке книги «Король в желтом», 1893 г.
Chambers, Robert W. The King in Yellow. New York: F. Te
В современной массовой культуре образ Хастура и его культа можно встретить в различных играх, литературных произведениях и медиаконтенте, где он нередко связан с желтым цветом (символом безумия) и ужасом, возникающим при столкновении с неизведанным. Несмотря на довольно скудное описание у самого Лавкрафта, культ Хастура и его божественное воплощение оставили глубокий след в жанре ужасов и продолжают служить источником вдохновения для творцов.
Лавкрафт сегодня: мемы и котики
Не мертво то, что в вечности живет,
Со смертью времени и смерть умрет.
Говард Филлипс Лавкрафт
Почему мифология Лавкрафта продолжает волновать умы? Она бросает вызов привычному представлению о мире — во вселенной, созданной американским писателем, человек уже не центральная фигура, а лишь случайность в безразличном космосе. Лавкрафтовский мир полон древних богов и невообразимых существ, для которых люди всего лишь мимолетные тени. В этом мире не работают привычные законы морали или логики. Это не страх перед чудовищем в шкафу, а трепет перед бесконечным и неведомым, который пробуждает тревогу и ощущение нашей ничтожности и уязвимости. Лавкрафтовский ужас уникален: он апеллирует не к банальным фобиям, а к экзистенциальной неуверенности — той самой, что мы испытываем, глядя на звездное небо и осознавая свою незначительность. Научный прогресс не приносит здесь утешения, а лишь расширяет пропасть между знанием и непознаваемым.
Помимо глобальных тем, мифология Лавкрафта исследует границы человеческого ума. Почти все его герои — люди, столкнувшиеся с тайной, которую невозможно вместить рассудком. Это приводит к безумию, отчаянию, но иногда и к просветлению. И здесь возникает извечный вопрос: что хуже — знать истину или жить в неведении? Именно это внутреннее противоречие притягивает читателей вновь и вновь: где грань между познанием и саморазрушением?