Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 60 из 130

Сокровенная суть мистерий хранилась жрецами в глубокой тайне и до сих пор известна нам лишь в виде разрозненных фрагментов и цитат. Однако мы знаем, что через малые таинства в Элевсине прошел даже легендарный полубог Геракл. Нисхождение божественной искры в материю требует очищения, и малые таинства становятся практикой катарсиса, искуплением титанического насилия. Ведь, как гласят орфические фрагменты: «Титаны растерзали младенца Диониса, и Зевс испепелил их молнией; из их пепла возник род человеческий, несущий в себе и титаническое, и дионисийское начала». Через катарсис и осознание своей двойственной природы Геракл становился не просто героем, а носителем Логоса, пробужденным к созерцанию великих тайн.

Не случайно мыслители эпохи Возрождения видели в двенадцати подвигах Геракла не только героическую эпопею, но и алхимическую аллегорию Великого Делания — путь, где испытания и страдания очищают душу, чтобы она могла восстать из собственной тьмы. Цицерон писал: «Самые лучшие — те мистерии, благодаря которым мы, дикие, жестокие люди, были перевоспитаны в духе человечности, мягкости, были допущены к таинствам и воистину познали основание жизни»

[42]

[Марк Туллий Цицерон. О законах. Книга II, 2:14, 36.]

. Так и Страшный Суд в Таро — не конец, а инициация, момент, когда труба архангела возглашает не гибель, а воскресение сознания, прозрение, через которое человек вспоминает бессмертие.

Труба архангела Михаила

Архангел Михаил с трубой в XX аркане — один из центральных и догматически закрепленных мотивов христианства. Это не просто образ или символ веры, а его краеугольный смысл. Если Никейский Символ веры начинается словами: «Верую во единого Бога…», то завершается он утверждением: «Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века. Аминь». Начало и конец этого текста — альфа и омега — обозначают две основные идеи христианского миропорядка: единство Бога и непоколебимую надежду на воскресение. Идея всеобщего воскрешения становится не просто частью христианского учения, но и его основанием, центральным нервом эсхатологической мысли. Вероятно, именно поэтому иконография этого аркана — Суда или Страшного Суда — оставалась почти неизменной на протяжении веков: она передавала догмат, а не аллегорию.

Однако сама идея воскрешения во плоти восходит не к Новому Завету, а к древним иудейским пророчествам. Уже в Ветхом Завете описывается поразительное видение: долина, полная костей — «кости сухие, весьма сухие», — оживает под дыханием Господа. «Вот, Я введу дух в вас, и оживете… и узнаете, что Я — Господь»

[43]

[Книга пророка Иезекииля 37:14.]

. Видение иллюстрирует поэтапное возвращение тел, плоти и дыхания — не как метафору, а как буквальное телесное воскресение Израиля во славу Бога.

Эта древняя идея породила одну из самых парадоксальных метафизических концепций уже в исламе: конец времен настанет тогда, когда солнце встанет на западе. «Солнце взойдет с запада» — это знак, что история начинает идти в обратном направлении и время течет вспять. «Судить мир можно только тогда, когда время исчерпает себя, когда “времени уже не будет”, лишь взгляд Творца будет скользить по нему в противоположном направлении, назад, к истоку. Вероятно, в этой идее можно уловить мотив того, что вечность — это не сумма всех времен, а лишь стирание»

[44]

[Зайцев Г. Бездны и выси. Культурологическое исследование третьего септенера Старшего аркана Таро. Кн. 2. М.: Касталия, 2020.]

. Это великий парадокс двадцатого аркана: лишь когда время исчерпает себя, когда хронос будет остановлен и повернут, возможны воскресение и суд, после которых мир перезапустится заново.

Христианская доктрина утверждает, что воскресение произойдет не только духом, но и телом. Это важно: телесность не отрицается, а освящается. Ведь если суд совершается над душой, а не над телом, это будет нарушением божественной справедливости, ведь грешили они вместе. Таким образом, воскресение изначально понималось не метафорически и духовно, а на самом плотском, материальном уровне. В эпоху Возрождения и позже этот процесс все чаще понимался метафорически — не как буквальное восстание мертвецов из могил, а как внутреннее пробуждение сознания, момент духовного прозрения, когда душа осознает себя в свете вечности.

Тем не менее в XX веке эта древняя идея обрела неожиданное и искаженное отражение в культуре — в мифологии зомби-апокалипсиса. Некогда спасительная мысль о воскресении и обновлении человечества, призванная избавить человека от страха смерти, превратилась в кошмар, в архетипическое видение ужаса перед возвращением мертвых. Идея восстания из могил, восходящая к христианской эсхатологии, оказалась переосмыслена в форме массовой фобии — страха перед бесконтрольным возвращением того, что должно остаться в земле.

Суд в Таро «Райдера — Уэйта — Смит».

Wikimedia Commons

Любопытно, что слово «зомби» (от гаитянского zonbi) в своей изначальной, вудуистской традиции указывало вовсе на не чудовище, а на душу, лишенную воли, рабски подвластную чужой силе. Однако в христианской культуре этот образ трансформировался: «мертвец, восставший без души» стал зеркальным образом оскверненного воскресения, где вместо света преображения царит холод безжизненности. И все же — как и подобает аркану Суда — даже этот мрачный миф несет в себе отблеск истины: человеческое бессознательное не перестает искать форму для вечного возвращения. И когда вера забыта, миф продолжает ее работу — пусть и в изуродованном виде, где вместо воскресения праведников мы видим шествие бездушных теней.

Погребальная стела египетского жреца

Артур Уэйт остался традиционным в интерпретации этой карты и писал о ней так: «Это карта, описывающая завершение великого труда трансформации в ответ на зов Всевышнего <…> в прошлом эта карта справедливо именовалась картой вечной жизни, и по этой причине ее можно сравнить с той, которая проходит под именем “Умеренность”»

[45]

[Таро Уэйта как система. Теория и практика / сост. А. Костенко. Киев: София, 2016.]

.

По-настоящему новое прочтение карты Страшного Суда появляется лишь в XX веке — в «Таро Тота» Алистера Кроули, где при участии художницы Фриды Харрис было отрисовано нечто совершенно непривычное для предыдущих эпох: сцена, насыщенная символами древнеегипетской мифологии.