Страница 50 из 130
На иконических изображениях Шива танцует в огненном круге, символе бесконечного цикла рождения и смерти. Его правая нога попирает карлика — Апасмара, духа неведения, а левая поднята — в знак освобождения. Одной рукой он держит дамару, барабан творения, ритм бытия, другой — пламя, символ очищающего разрушения. Так в одном теле соединяются противоположности: жизнь и смерть, свет и тьма, созидание и распад. Его шею обвивает змея — древний символ вечности, круговорота, внутренней силы кундалини. На лбу Шивы сияет третий глаз, око духовного прозрения, открывающееся в моменты катастроф и озарений. Когда энергия Шакти, женского творческого начала, ослабевает и больше не удерживает реальность в целостности, приходит Шива и начинает свой танец разрушения. Он возвращает материю в хаос, чтобы Шакти могла сотворить все заново.
Так в вечной игре божественных начал мы видим мужской принцип разрушения, ведомый женской энергией творения. Шива разрушает не ради конца, а ради возможности нового рождения. Как сказано в «Шива-пурана»: «Он танцует — и гаснут миры. Он танцует — и вновь рождаются миры. Он — огонь, что поглощает, и дыхание, что дает жизнь».
В «Таро Тота» Алистера Кроули «Око башни» (или «Око Гора») — это не просто архитектурная деталь, а мистический символ высшего сознания, которое наблюдает за разрушением. Это глаз Шивы, который одновременно созидает и уничтожает. В мифологии индуизма, когда Шива открывает свой третий глаз, из него вырывается пламя, способное обратить в пепел все, что мертво, все, что утратило жизнь и смысл. У Кроули этот глаз символизирует озарение через катастрофу, пробуждение сознания в момент падения. Как писал сам Кроули, «молния — это Дух, поражающий Материю, дабы она обрела свободу».
Разрушительные и грозные божества встречаются во многих культурах мира, но особенно ярко их образ воплотился в мифологии Западной Африки. В пантеоне народа йоруба разрушение и созидание не противопоставлены — это два лика одной силы, два вдоха и выдоха вселенского дыхания. Таков мир Ойи и Шанго, богов ветра, молнии и перемен.
Ойя — одна из самых могущественных и опасных орис (божеств) йоруба. Она богиня ветров, бурь, молний и кладбищ, повелительница границы между жизнью и смертью. В разных версиях мифа Ойя — жена или спутница Шанго, бога грома, но она не просто подруга — она его буря, его дыхание, его разрушительная половина.
Имя Ойи буквально означает «Та, что в неистовстве», и потому ее боятся и почитают одновременно. Говорят, каждый наш вдох — это ее дар, и она же забирает последнее дыхание умирающего. Ойя — богиня порогов, переходов, катастроф и возрождений. Она управляет девятью ветвями реки Нигер, символизирующими пути между мирами, и потому ее иногда называют Матерью девяти устьев. Ойю изображают как богиню-воительницу, с вихрем вокруг головы и медными браслетами, сверкающими, как молнии. В мифах говорится, что в момент ярости Ойя может превращаться в буйволицу, символ разрушительной стихии, несущей и смерть, и очищение. Она открывает ворота между мирами, принося бури, эпидемии, но также и перемены, без которых невозможна жизнь.
Ойя — дыхание перемен, а ее супруг Шанго — их удар. Он бог грома и справедливого гнева, царь, вознесенный в пантеон после смерти. Считается, что Шанго управляет молнией, карающей зло и ложь. В его руках двойная секира — символ правосудия и равновесия. В одном из мифов Шанго, охваченный безмерной гордыней, вознесся на небо, желая властвовать над стихиями. Но его сила вышла из-под контроля: огонь небес обратился против него, и Шанго погиб. Когда гром утих, люди услышали в небе его голос: «Я не умер. Я стал бурей». Так Шанго превратился в бога грома и огня, который не терпит лжи, но щедр к тем, кто действует с честью. Он, как и Ойя, несет разрушение только там, где застыла жизнь.
Башни издавна служили тюрьмами — иногда буквально, а иногда в куда более изощренной, символической форме. В XXI веке эта метафора стала пугающе материальной: миллионы людей добровольно заключают себя в бетонные башни, где живут и работают. Утром они спускаются из своих квартир-башен в подземные гаражи, чтобы ехать в другие башни, офисные, и снова подниматься по вертикали лифта. Между небом и землей — только сталь, бетон и стекло. Они не касаются зеленой травы, не чувствуют земли под ногами. Но это лишь внешняя характеристика символа. Психологически мы живем в еще более прочных башнях — башнях ума. Каждый из нас строит свою — кирпич за кирпичом — из убеждений, идеологий, философий, мировоззрений, слов, теорий и интерпретаций. Башня становится нашей защитой от хаоса — убежищем, где правят порядок и смысл, и наблюдательным пунктом, с которого удобно смотреть на мир. Однако любая идея, ставшая догмой, превращает убежище в темницу. Когда мы коронуем собственную систему — политическую, религиозную или психологическую — и объявляем ее истиной, башня замыкается, а мы становимся ее пленниками. Башня — это символ любой жесткой ментальной конструкции, возведенной против хаоса, но не выдержавшей столкновения с живой энергией духа.
XVII. Звезда. Новая надежда
Рано или поздно, под старость или в расцвете лет, Несбывшееся зовет нас, и мы оглядываемся, стараясь понять, откуда прилетел зов. Тогда, очнувшись среди своего мира, тягостно спохватясь и дорожа каждым днем, всматриваемся мы в жизнь, всем существом стараясь разглядеть, не начинает ли сбываться Несбывшееся? Не ясен ли его образ? Не нужно ли теперь только протянуть руку, чтобы схватить и удержать его слабо мелькающие черты?
Александр Грин
Семнадцатое сентября 1925 года. Юная веселая девушка забегает в старый желтый автобус вместе с другом, возвращаясь домой из школы. Все как обычно: смех, разговоры, пыльный воздух и пряные ароматы Мехико. И вдруг — мгновение, которое делит жизнь на до и после. Автобус сталкивается с трамваем. Стальной зверь индустриального века врезается в хрупкую повозку, превращая ее в хаос из стекла, крови и искореженного металла.
Девушку пронзает металлический поручень — он входит ей в живот и выходит через таз. Позвоночник, ребра, нога — все переломано. В этой агонии боли на нее сыпется золотая пудра из чьей-то разбившейся пудреницы. Позже свидетели вспоминали: она лежала на земле, израненная, залитая кровью, но покрытая золотыми блестками, как икона.