Страница 131 из 134
— Он как-то сказал мне, что ты была влюблена в него как дурочка, — говорит Радика обычным, не дикторским, голосом.
— Когда?
— В ту ночь в вашей квартире. Когда мы с тобой впервые поцеловались. Он попросил меня свести тебя с каким-нибудь симпатичным парнем-тамилом.
— И ты сделала ровно наоборот. — Джаки гладит ее пальцы в своих волосах.
Радика берет две фотографии в рамках, кладет к ней на колени.
— Мы все-таки уберем их?
— Зачем?
— Сколько раз повторять, Джаки? Ты хочешь, чтобы я переехала к тебе, или нет?
— Можно я оставлю хотя бы одну?
— Нет.
— Почему?
— Потому что я хочу, чтобы ты видела меня, а не его.
Обе фотографии — с выставки в галерее имени Лайонела Вендта. На одной вы с Джаки в домике на дереве близ высокой скалы неподалеку от Курунегалы, той самой скалы, с которой сбросилась царица Кувени; единственное, что от нее осталось, — это проклятие. На второй четыре трупа, снимок сделан с верхнего этажа разрушенного здания. Женщина с ребенком, старик в очках, собака-пария. Вокруг осколки снарядов, хотя погибли они не от этого.
Джаки кивает, Радика прячет оба снимка в коробку и уносит ее. Джаки со вздохом закрывает глаза и не слышит, как ты говоришь ей: «Прощай».
Ты привел леопарда на Реку рождений, но доктора Рани там нет. Ты поймал самый слабый ветер, но не сумел отыскать три дерева кукубха. Река пуста и бездвижна, в ней нет никого.
Леопард рычит, точит когти о дерево у воды.
— Я знавал медведей-губачей умнее вас.
— Я помогаю вам. Так что полегче с оскорблениями.
— А по-моему, это я помогаю вам.
— Как скажете.
— В Удавалаве я встретил слона, который предсказал пришествие следующего Будды.
— И когда это будет?
— Через двести тысяч лун, не раньше.
— Отличное предсказание.
— Я был знаком с существами, сотканными из теней, они живут в зеркалах и смотрят на вас, когда вы смотрите на себя.
— Забавно.
— Я был знаком с орлицей-пацифисткой, она отказывалась мышковать, и орлята ее голодали.
— Большинство известных мне хладнокровных убийц уверяли, что ненавидят убивать. Как правило, это враки.
— Я наблюдал за вашим биологическим видом. И при жизни, и после смерти. И не могу понять, почему люди уничтожают, когда могут создавать. Ведь это пустая трата сил.
— Вот они. Один, два… три дерева кукубха. Если нырнуть у третьего, река унесет вас.
— Куда?
— Туда, куда вам надо.
— Мне надо быть человеком.
— Выпьете из нужного сосуда — может, и будете.
Леопард подходит к воде, пробует ее лапой.
— Холодная, черт возьми. Может, нырнете со мной?
— Но я не хочу рождаться заново.
— Почему?
— Вдруг превращусь в леопарда?
— Я не обиделся. Вы действительно хотите целую вечность стоять за стойкой?
— Не так уж это и плохо. Встречаешь старых знакомых.
— Ныряйте со мной.
— Вы доктор Рани в облике леопарда?
— Кто?
И ты рассказываешь ему о Рани, Сене, Стэнли, ДД, о коробке под кроватью. Леопард сидит на ветке и слушает, пока высоко в небе не всходит луна.
Леопард выгибает лапы; вот как ты сфотографировал бы его, если бы на твоей сломанной шее по-прежнему висел твой сломанный Nikon. Но камеры нет, и ты моргаешь, представляя, что фотографируешь.
Леопард кивает, встряхивает хвостом и прыгает в воду. И в эту минуту — в небе светит луна — ты осознаешь, что рассказывать тебе больше нечего, да и некому. Ты принимаешь это просто как факт, без радости или смятения.
И ныряешь в воду.
А нырнув, понимаешь три вещи.
Что яркий свет вынудит тебя открыть глаза шире. Что ты выберешь тот же напиток и он перенесет тебя в какое-то новое место. И что когда ты туда попадешь, ты забудешь все, о чем сказал выше.